pponina
(Написано сто лет назад - наверняка полный бред, хотя тогда мне так не казалось, а сейчас я уже не в состоянии оценить трезво).

Автор: pponina

Рейтинг: PG-15

Предупреждение: Открытый финал с надеждой на некоторый ХЭ. Завуалированное описание орального секса, намёки на секс обычный. У ГГ значительная разница в возрасте.

Саммари: 1985 год. Семнадцатилетняя девочка из "совка" приезжает в США к своему дяде - эмигранту и влюбляется в его немолодого друга.


*ginger (англ.) – рыжий, рыжеватый, рыжик.



…Сейчас, когда я смотрю, как вьюга за окном заносит чьи-то поздние следы и наметает сугробы, то далекое дивное лето в солнечном штате представляется мне призрачным и нереальным. И если бы не было у меня доказательств – фотографий, сделанных в мой день рождения, золотого браслета, неизменно болтающегося на моем запястье, да еще кое-каких памятных мелочей – я бы, пожалуй, поверила, что его и не было вовсе, и что все это только плод моего разыгравшегося воображения. Но стоит мне взглянуть на этих безмолвных свидетелей моих счастливых дней, как я снова ощущаю себя 17-летней девочкой с серьезными глазами и кое-как завязанным конским хвостом, кончиком метущим - где-то в области лопаток - мою загорелую спину.


Я запомнилась себе шустрой (в смысле просвещенности относительно взаимоотношения полов), слегка нагловатой с подружками, надменной по отношению к соседским мальчишкам, иногда лентяйкой, каких свет не видывал, в душе ранимой (хотя, если бы я призналась в этом кому-нибудь из моих близких, например тому же дяде, он расхохотался бы мне в лицо).
30 лет назад этот весельчак во время поездки с театральной труппой в Соединённые Штаты резво перемахнул через турникет и попросил политического убежища. Не знаю, какой потенциал, какую полезность для страны разглядели тогда в скромном театральном декораторе американские чиновники, но на родину дядя уже больше не вернулся.
Ему выдали подъёмные, наказали помнить, что Америка теперь его родной дом и объявив, что сделали для него всё возможное, попросили больше на них не рассчитывать.
Новоявленный эмигрант прекрасно понял, что это значит, и дальше решил пробиваться собственными силами.
Зайдя как-то раз в библиотеку за очередным учебником английского языка (как гласит семейная легенда, дяде единственному из всего рода не давались английские глаголы), он помог бесцветной библиотекарше собрать с пола рассыпавшиеся формуляры и тем покорил её сердце. Старый дальновидный хрыч – её дедушка – сам того не ведая, позаботился о будущем внучки: неизвестно, с какого перепугу он купил в 1904 году 10 акций концерна «Форд», а через 15 лет упрямо не уступил их самому Генри Форду и его сыночку Эдселу, оказавшись в результате единственным акционером и оставив своим потомкам богатое наследство. Дядя конечно отпирался, что заранее знал об этом, но я ему не верю – период ухаживания был рекордно короток, и через месяц после знакомства он женился на этой серой мыши, дав мне возможность упорно, не взирая на протесты остального семейства и её собственные, величать её «тётей».
Не знаю, о чём думали её родители, называя дочь Матильдой («кто может сравниться с Матильдой моей…»), но «тётя Матильда» оказалась очень разумной особой и сумела построить своё счастье вопреки советам доброхотов, пытавшихся объяснить ей природу внезапных дядиных чувств. Подозреваю, она прекрасно понимала, что с его стороны это был брак по расчету, но казалось, это не особо её волновало. Не слишком красивая, но умная и проницательная, она и меня раскусила сразу, и, в отличие от дяди, никогда не обольщалась на мой счет.


Каждое лето, начиная с двенадцати лет, я проводила в их доме в Пиноле – живописном местечке на берегу залива Сан Пабло. И тётя, движимая самыми лучшими побуждениями, как могла, использовала это время, пытаясь скорректировать мой бешеный нрав. Надо сказать, без особого успеха. Вероятно, если бы у нее была возможность начать раньше, что-то путное из её затеи и вышло бы. Но к двенадцати годам, когда я стала поступать на три месяца в её распоряжение, я владела уже целым арсеналом уловок, позволяющим взрослым пребывать в состоянии затяжной эйфории по поводу моего характера, и не дающих им разобраться, что я из себя представляю на самом деле (доведись им узнать, какие монстры скрываются внутри меня, волосы у них встали бы дыбом).
Мой дядя как раз и был одной из жертв этого заблуждения. Хотя тетя и пыталась пару раз открыть ему глаза на темные стороны моей изменчивой натуры, он отмахивался от ненужной ему правды и утверждал, что она на меня наговаривает. Он вовсе не был глупцом. Просто ему было гораздо удобнее и спокойнее считать меня белой и пушистой, принимая желаемое за действительное. Я притворялась такой, какой он меня хотел видеть, а он делал вид, будто верит, что я действительно такая и есть. До поры, до времени между нами царили идиллические отношения, но так не могло продолжаться вечно.


Непатриотичный, но предприимчивый дядя со своей специальностью театрального декоратора, за которую на родине ему платили копейки, оказался в Америке неожиданно востребованным: он основал собственную фирму (естественно, не без помощи капитала жены) и быстро и легко сделал весьма примечательную (при чем не только для эмигранта) карьеру.
В течение следующих пятнадцати лет он день и ночь увлеченно рисовал будущие интерьеры будущих загородных домов, и вскоре уже мог похвастаться знакомством и даже дружбой со многими знаменитостями. (Пара имён из тех, чьи виллы он облагородил своими стараниями, красуется на голливудской Аллее Звёзд). Кроме одного случая, отблеск их славы не касался меня – во время моих каникул дядя тоже отдыхал, не брал ни одного заказа и не встречался с клиентами. Он был ещё тот партизан!
Не то, чтобы я очень огорчалась этому, но вообще-то мне хотелось познакомиться с Энди Уорхоллом или, может быть, Дэброй Уингер – чтобы было чем хвастаться подружкам.
Но лишь однажды – когда мне было тринадцать лет - уже дома наткнувшись в «Советском экране» на фотографию американской актрисы, я с удивлением обнаружила, что она и та женщина, которая как-то раз приезжала к дяде, и с которой я тогда весело порезвилась в бассейне, безнаказанно окуная ее с головой в воду - одно и то же лицо.


Благодаря дядиной «измене», вожделенная и недоступная для большинства Америка с детства была для меня чем-то привычным, и каникулы, проводимые там, я воспринимала почти с тем же спокойствием и неизбежностью, с какой мои менее удачливые сверстники поездку в Крым, или на Кавказ, или к бабушке в деревню.
Понимание, как мне повезло, и я попала в разряд избранных, допущенных, так сказать, «к телу», пришло позднее - классе в девятом. Подростковый инфантилизм сняло как рукой и вместе с этим появились вопросы типа: как же нас, имеющих в анамнезе такого «неблагонадежного» родственника как мамин брат, вообще выпускают за границу? Загадочно глядя на меня сквозь клубы сигаретного дыма и тонко улыбаясь, мама сказала: «Связи! Связи, моя дорогая», и я поняла, что связи и нужные люди в этой жизни играют далеко не последнюю роль, и что если я хочу и дальше пить «Кока-Колу» и ходить в «Дисней-Лэнд», то папе знать об этих «нужных людях» вовсе не обязательно. А я-то думала, у нас крепкая семья…. Вот так одной иллюзией стало меньше.



глава первая

…В то лето я как-то неуловимо изменилась - вероятно, просто повзрослела. Фигура моя оформилась, и я теперь окончательно стала похожа на женщину.
Перемены коснулись не только моей внешности: я стала более раскованна и резка в суждениях, остра и язвительна на язык, до одури могла отстаивать свою точку зрения и взяла отвратительную манеру, не стесняясь, называть вещи своими именами. Не привыкший к этому дядя впал в прострацию и сделал вывод, что с переходным возрастом у меня ухудшился характер. Я прилетела к нему в середине мая, досрочно сдав выпускные экзамены в школе и апатично доверив маме пристроить мои документы в какой-нибудь ВУЗ, а к началу июня дядя уже неистово мечтал сплавить меня обратно. За две недели мы с ним поссорились десять раз, при чем пять раз крупно и переходя на личности.
Избавится от меня ему не удалось – родители не посчитала наши с ним скандалы достаточно уважительной причиной для возврата меня на родину, так что по-прежнему гуляла по утопающим в зелени улицам Пинолы, заново привыкая к тому, от чего успела отвыкнуть за год: к звукам чужого языка, к жаркому воздуху, близости океана, и к почти неограниченной свободе (впрочем, до определённого момента я пользовалась ею весьма умеренно).
Спасибо маме-переводчице и английской спецшколе, я не знала, что такое языковой барьер и ещё в первый свой приезд перезнакомилась со всеми соседскими мальчишками и девчонками, завоевав их расположение. (После того, как я объяснила им значение слова «фрустрация» и научила произносить по-русски одно очень забористое ругательство, это было совсем нетрудно). Но только с двумя из них я действительно сдружилась: одна была старше меня на два года, другая на год. Эти глупыхи, пока не повстречались со мной, всерьез думали, что в Советском Союзе все автомобили красного цвета, а по улицам бродят медведи. «Мы для них дикари», - мрачно подумала я тогда, и с этого времени, рассказывая им о своей стране, стала малость присочинять и приукрашивать.

В то лето время для меня текло неспешно. Дни напролёт я балдела от сладкого ничегонеделанья, валяясь в плетёном гамаке с очередной книгой в руках. Или заходила за своими подружками, и тогда мы втроём лениво плелись на пляж, чтобы поджариться там - по возможности, ровно - и вдоволь, до усталости накупаться в солёной воде.
Мне нравились мои каникулы - я неплохо проводила время!
В то время как моя мама щебетала по-английски в Хаммеровском центре в Москве, посредством грамотного, политкорректного перевода укрепляя дружбу между двумя державами и налаживая торговые отношения, а папа в составе хореографического ансамбля «Берёзка» колесил по соседним штатам, неся, как завещал Госконцерт, «русское искусство в американские массы», я учила местных школьников русскому мату и грубила старшим – выродок, непонятно откуда взявшийся в интеллигентной семье!

Сейчас я понимаю, что была обычным подростком, со свойственными этому периоду взросления завихрениями и заморочками. Может быть чуточку более рафинированной в своих интересах и пристрастиях, и чуточку менее приспособленной к тому, чтобы твердой рукой сдерживать рвущихся наружу внутренних демонов, а в остальном – такая же, как все. Но самой себе я казалась жутко особенной.
Пока мои одноклассницы млели от прыщавых юнцов и бегали на концерты только входившего в моду «Ласкового мая», я поливала слезами фотографию Элвиса Пресли в каком-нибудь журнале и призывно поглядывала на мужчин, вдвое старше меня.
Очень самонадеянно расценивая эти сомнительные особенности своих музыкальных и сексуальных предпочтений как ярко выраженную индивидуальность, я тихо гордилась собой и была уверена, что весь этот вздор выгодно отличает меня от моих сверстниц. Глупая девчонка!
И, как и большинство глупых девчонок в этом возрасте, я ждала, что вот-вот на меня свалится большая, неземная любовь. И что скоро на горизонте появится симпатичный темноволосый принц лет эдак за тридцать (потом оказалось, что за сорок, и вовсе даже не темноволосый) на белом коне последней модели.
Но время шло, и, с тоской и трепетом оглядываясь по сторонам, я не видела никого, даже отдаленно напоминающего принца. С удивлением и растерянностью я однажды поняла, что моя родина не взрастила ни одного героя, который отвечал бы моим скромным требованиям.
Избалованная благами чужой страны, я презирала соотечественников за их унылую одежду и серые озабоченные лица. Знала, что не имею на это права, и все же презирала.
Американцы с их гипертрофированными зубами, и вечным «Олл райт!» тоже не зажигали в моем томящемся сердце священного огня. Меня откровенно бесила их несокрушимая убежденность в собственном превосходстве и этот их вид, будто им принадлежит весь мир.
Конечно, среди них то и дело попадались весьма достойные экземпляры – тоже белозубые, загорелые, неисправимо уверенные в себе… Но отпугнутые то ли моим возрастом, то ли тенью моего дяди, всегда маячившего рядом, держались на почтительном расстоянии и, проводив меня восхищенным взглядом и поцокав языком на прощание, бесследно растворялись в толпе.

Вот так и вышло, что к семнадцати годам ни один представитель непонятного племени мужчин не встревожил всерьез моего воображения.

глава вторая


Так было до того дня, пока в дом моего дяди не приехал погостить один его друг. И в мгновение ока для меня весь, яркими красками густо расцвеченный мир перевернулся и сосредоточился на одном единственном человеке.

Я не буду называть здесь его имя – я его и так хорошо помню и не забуду никогда, но в то время я стала звать его Ginger – это прозвище подходило ему как нельзя лучше.
Уже немолодой, счастливый обладатель ослепительной улыбки и двух «Оскаров», он был известным киноактером - больше десяти лет неизменно и с некоторой долей обреченности носил титул самого сексуального и желанного мужчины планеты, и мудро сочетал в себе исключительную, странно манящую красоту и незаурядный талант.
От бабушки-ирландки он унаследовал песочно-рыжие волосы и голубые глаза, ласково-серьезное выражение этих глаз досталось ему от матери, от отца он получил чистую линию по-американски квадратной челюсти, а от деда – примесь шотландской крови, неуступчивый нрав и умение добиваться своего. От кого ему перепало его магнетическое обаяние я не знаю.

…Неблагодарное это занятие рассказывать про Ginger. Описываю его и понимаю, что язык моего повествования скудный и как будто деревянный, что вряд ли смогу словами передать всю его притягательность и харизму, и то, что немцы называют Korperlicheaustralung…. Может, будет яснее его образ, если скажу, что мало было в то время женщин, способных устоять перед ним, и что я, убежденная поклонница кареглазых брюнетов, влюбилась в него страстно, пламенно, самозабвенно, с восторгом, с ужасом, с замиранием сердца – со всем тем, чем сопровождается первая, всегда настоящая любовь.


Хотя дядя и водил знакомство чуть ли не с половиной звезд голливудской элиты, сблизившись с ними на почве проектирования их вилл, до недавних пор ясноглазый Ginger ни разу не появлялся в нашем доме, и я понятия не имела, что он дарит своим расположением и дружбой моего дядю.
Интересно, как формируются наши симпатии? Прежде чем он поселился у нас, я несколько раз имела возможность по всем статям рассматривать его в многочисленных фильмах, и он меня ни разу не взволновал. Как-то отстраненно я думала, что он не в моем вкусе, но конечно нравится женщинам. Что на месте Гарри Лиддарда – этого неизменного звездного гримера - я не стала бы так демонически малевать ему ресницы черной тушью – при таких волосах это просто нелепо. И что хотя он, безусловно, красивый мужчина, меня его нордическая красота абсолютно не трогает.
Не вовремя пробудившийся ото сна лукавый мальчуган с легкомысленными крылышками и колчаном стрел за плечами решил исправить это досадное недоразумение.


История водворения Ginger у нас проста и забавна.
Осознав, что больше не в состоянии изображать из себя образец верности, когда вокруг столько соблазнов, он взял и развелся с женой. Та не согласилась с ним, что жизнь слишком длинна для одного чувства, и в отместку за всех его любовниц отсудила у него сто миллионов долларов и шикарный особняк в Малибу, под крышей которого за последние пять лет он редко когда проводил ночь.
Облегченный ровно на половину всего своего состояния и свободный, Ginger решил начать новую жизнь. Миллионы американок воспряли духом. Но он проигнорировал их фантазии и новую жизнь начал не с новой женитьбы, а с покупки земли для постройки загородного дома – в соответствии со своими вкусами и как раз в расположенной недалеко от Пинолы долине Нэйп Вэлли (о, дивный край виноградников и апельсиновых рощ!).
Двухэтажный особняк с шестью спальнями для гостей, теннисным кортом, конюшней и бассейном в одночасье не соорудишь, и, дожидаясь радостного момента, когда сможет переступить порог своего нового жилища, он временно разместился в Нью-Йорке в шикарной, претенциозной «Уолдорф-Астория», наивно рассчитывая отдохнуть и расслабиться. Но уже через неделю ему пришлось покинуть облюбованные апартаменты: комфорта и роскоши там было предостаточно, а вот покоя и безопасности - нет.
Как-то поздно ночью вернувшись из гостей и укладываясь спать, он с удивлением обнаружил, что в комнате он не один. Через пять минут он вместе с отельным детективом выволок из своей постели упирающуюся симпатичную девицу и отправил ее, несолоно хлебавши, домой, пригрозив, что расскажет обо всем её маме.
После второго раза, точь-в-точь повторившего первый (только девушка была другая), он разругался с администрацией отеля, обвинил службу охраны в некомпетентности, наотрез отказался принять их извинения и наутро съехал, оставив в книге отзывов убийственную рецензию и свой автограф.
За последующие четыре месяца он сменил пять гостиниц; отверг три идиотских сценария и один хороший (о чем потом жалел); несколько раз был атакован экзальтированными нимфоманками прямо у входа в отель; чуть не впал в глубокую депрессию, и уже серьезно подумывал о переселении в Ирландию – навсегда и под другой фамилией.
Не знаю, осуществил бы или нет он свою угрозу, но узнав о его мытарствах, дядя великодушно (хотя и не без задней мысли) предложил ему поселиться у нас, пообещав вожделенный покой и инкогнито.
Издерганный истеричными поклонницами и докучливыми режиссерами он с радостью согласился.




глава третья

…Он приехал вечером поздно на своей машине, с двумя дорожными сумками, в потертых джинсах и расстегнутой на груди рубахе - небритый и усталый, и абсолютно земной. Первое, что пришло мне в голову, когда я его увидела, было: «Ну, вот и всё - кончились спокойные денёчки! Теперь уж без верха не позагораешь».
Когда я узнала, что позагорать без верха мне не удастся, по крайней мере, месяца два, а то и три – то есть до конца каникул - я устроила дяде скандал. Но он проигнорировал мои завывания на тему, что вот «зачем приглашать кого-то (кого-то!) к себе, когда хочется отдыха и покоя», и выразил надежду, что может быть присутствие в доме постороннего человека немного скуёт мой буйный нрав и заставит вопить хотя бы на полтона тише.
«Плохо же ты меня знаешь!» - недобро подумала я.
Дядин категоричный тон ничуть не улучшил моего настроения. Из-за этого я отнеслась к знаменитому гостю враждебно, чувствовала себя обманутой, сама не знаю в чем, не спустилась вниз, чтобы поздороваться с ним, и была полна решимости сделать ему какую-нибудь мелкую пакость, чтобы он съехал побыстрее.
Всю ночь я жалела себя, не выспалась, а наутро обнаружила, что наш опоздавший к завтраку гость, оказывается уже не вызывает во мне бурной неприязни. Это было странно.
Мой хорошо воспитанный дядя представил его мне, назвав по имени, в котором для меня было слишком много «р». Моя тетя шепнула мне: «Да не смотри ты на него так! Чего прямо уставилась?!» - и до меня вдруг дошло, что я действительно как-то совершенно неприлично пристально его разглядываю.
Гость вёл себя скромно, весь завтрак держал глаза долу, и я никак не могла разобрать, какого они у него цвета.

Потом был бассейн… Или потом была вечеринка? Зря я не взялась записать историю своей любви раньше… Десять - пятнадцать лет назад… Тогда я еще помнила не только череду событий, но и каждый его жест, взгляд, его настроение в тот или иной момент.

Нет, все-таки, потом был бассейн…. И он был у бассейна. Разлегся в моём шезлонге по-хозяйски уверенно и непринужденно.
Что ж, надо признать, он мог себе это позволить.
В его, далеком от юного, возрасте львиная доля мужчин уже обзаводится брюшком, суетливостью движений и сгорбленной ударами судьбы спиной. Но, хотя его жизнь тоже не была чередой сплошных праздников, выглядел он что надо. Будь я скульптором, тут же схватилась бы за резец и, заставив его позировать мне, ваяла бы с утра до вечера.
На его счастье, господь забыл наделить меня этим талантом, и мне оставалось лишь издалека любоваться его атлетически сложенным телом и завидовать беззаботной уверенности, с которой он воспринимал собственную красоту.
У меня никогда не получалось так равнодушно, чтобы не сказать презрительно, относиться к своей внешности: то мне казалось, что живот торчит и его надо втянуть, то приходило в голову, что неплохо было бы слегка выпятить попу (как будто, она и так была недостаточно выпячена) – в результате, я всегда чувствовала себя какой-то закостенелой и несвободной в движениях и мыслях. Чтобы быть грациозной настолько, насколько мне хотелось, приходилось быть все время на чеку и не расслабляться.
Ginger не знал подобных тревог. Корни его грации росли из спортивных состязаний ранней юности: бейсбол, теннис, легкая атлетика – все те занятия, которым с таким восторгом предаются американские подростки, и которые всю жизнь так претили мне.

«Таких мужчин не бывает, - думала я, стоя на террасе и рассматривая его, пользуясь тем, что он меня пока не видит. - Это, должно быть, мираж!».
Загорелый настолько, что почти незаметны были веснушки, в изобилии рассыпанные по его плечам, ему удалось избежать того красноватого оттенка кожи, который проявляется практически у всех рыжеволосых, если им, всё-таки, повезет загореть. Умопомрачительно красивые плечи, мускулистая грудь, густо поросшая завитками рыжеватых волос… «Кентавр Апдайка наверняка выглядел именно так. Какой меховой!» - подумала я. Этот мех спускался ниже по животу и скрывался под резинкой купальных трусов – туда мои нескромные глаза и пламенеющие щеки проникнуть не могли (проникнуть…пламенеющие щеки…да, это оригинально. Ну, и пусть! Они действительно пламенели).
Весь он был какой-то светящийся и золотой под этим палящим полуденным подлым солнцем. Подлым, потому что иногда оно все же сжигало его плечи, и спину, и грудь - и никакой мех не мог защитить… И тогда он весь становился красным, как вареный рак, и мучился, осторожно почесывая зудящие места, и мы с тетей мазали его какой-то пенистой штукой от ожогов, и потом, отчаявшись, обычной сметаной, и я называла его тогда Ginger red.


- Любуешься? – тётя, откуда ни возьмись (я же говорила, она меня раскусила сразу!). - И не мечтай! У него таких как ты – вагон!
И в течение следующих десяти минут я узнала о нем много нового: что у него за плечами 25-летний брак; что недавний развод стал следствием внезапного прозрения его жены, до этого закрывавшей глаза на его бесчисленные романы; что у него трое детей – сын и две дочери (младшая старше меня на пять лет); астрономическое число побед на любовном фронте; и что хотя его нынешняя подружка не делает ему чести, мои шансы заставить ее подвинуться в его сердце и постели равны абсолютному нулю.
Закончила она напоминанием о том, что «всяк сверчок знай свой шесток», «на чужой платок не разевай роток» (и где она только набралась такого?), и т.д. в том же духе. И что, вообще, мне надо быть сдержаннее в своих эмоциях и не пялиться на него так откровенно, потому что девушку украшает скромность.
-Угу, когда нет других украшений, - беспечно ответила я и сбежала по ступенькам вниз - от нее подальше, к предмету моих смятенных чувств поближе.

Так уж получилось, что со времени его приезда мы с ним не перемолвились ни словом, и теперь я не знала, как мне к нему обратиться – на «ты» или на «вы» (от волнения совершенно позабыв тот факт, что местоимения «ты» как такового в английском языке уже давно не существует) - и вообще не представляла, как себя с ним вести. При этом я подходила все ближе, и вот я уже почти у бассейна и сейчас…О, боже, сейчас мне надо будет с ним заговорить…
Видимо, не иначе как с испугу крикнула я тогда:
- Хэлло, Ginger! – крикнула и сама испугалась бесшабашной наглости, прозвучавшей в моем голосе. «Всё! Сейчас он пойдет жаловаться дяде, и мне пистонов вставит» (ну, это, положим, я не против).
Не пошел… Но и пистонов не вставил. Приподнял темные очки, внимательно посмотрел на меня голубыми, как выяснилось, глазами и, улыбнувшись, озадаченно спросил:
- А почему «Ginger»?
- А потому что вы рыжий! – выпалила я, искренне надеясь, что он адекватно относится к цвету своих волос и не обидится, заподозрив, что я его дразню. А то у некоторых комплексы на этой почве.
- Но так, наверное, можно называть только огненно-рыжих, знаешь, таких как морковка… - возразил он, и, пожалуй, был прав.
По большому счету, его нельзя было назвать ортодоксально рыжим. Я никогда больше не встречала такого оттенка волос как у него - что-то среднее между бронзовым и золотисто-соломенным, больше всего по цвету напоминающее чуть подрумяненный сухарь (не очень поэтическое сравнение, зато верное). При определенном освещении его даже можно было принять за блондина, и только веснушки и густая шафрановая поросль на теле вероломно - так, что не поспоришь - выдавали его настоящую масть.
- Ну и что, я все равно буду звать вас Ginger. Мне так нравиться! – я решила, во что бы то ни стало настоять на своем.
- Ну, зови, раз нравиться…- милостиво разрешил он, вернул очки в исходное положение и, казалось, перестал мной интересоваться.
Я ещё немного повертелась около него, в надежде, что он захочет ещё о чем-нибудь поговорить. Но он молчал, и я отругала себя за навязчивость.
И вот, когда я, неловко себя чувствуя рядом с ним, уже повернулась, чтобы уйти, он меня окликнул:
- Тебе сколько лет?
И удивился, услышав ответ («Я думал, меньше»).
Начало было положено. Я решила и дальше держаться с ним подобным образом – слегка бесцеремонно, и будто мне по барабану, какая он там звезда.

…В этот день я впервые отказалась идти с подружками на пляж и потратила полтора часа, изучая в зеркале своё лицо и решая нерешаемую задачу, как могло случиться, что он мне так моментально и безоговорочно понравился.


Много позже - узнав других мужчин и уже не позволяя своему сердцу стучать бешенным стокатто - я часто спрашивала себя, в чем именно заключалось неодолимое для меня очарование Ginger, и не находила верного ответа. Может, в своеобразной манере вскидывать глаза.... Или в раскрепощённости и особой, естественной грации его движений… В уверенных интонациях влекущего голоса, в исходящем от него ощущении покоя, которого всегда катастрофически не хватало мне.
Пишу и понимаю, что получается сумбурно и не так, совсем не так, как задумывалось. Хочу, чтобы удалось передать образ Ginger - настоящего, не такого, которого все привыкли видеть на экране. Запечатлеть для себя и, может, для других - тех, кто узнает его в моём описании. И не думать, что вот сейчас он уже старый, и что хотя глаза его по-прежнему самые голубые, но вокруг них уже образовались глубокие морщины, (но «нет ботоксу и лифтингу!» - он настоящий мужчина), а в волосах седина вытеснила рыжий цвет…
Всегда, всегда буду помнить его таким, каким увидела в тот день у бассейна – безмятежного, рыже-золотистого, обласканного солнцем и моими глазами



глава четвёртая

Разумом я понимала, что у Ginger слишком много лакомых возможностей, чтобы он заинтересовался мной. Но сердце моё бунтовало, и я решила пойти у него на поводу и сделать ход конём. Ход конём выглядел так: распущенные волосы, невероятно короткая юбка и мало что скрывающая майка. (Не попасться бы в таком наряде на глаза нашему соседу – жирному озабоченному борову - отбиться вряд ли удастся).
Чувствуя себя волшебной нимфой, я спустилась вниз, лелея утопическую надежду здорово потрясти воображение Ginger. Я рассчитывала, что он уже накупался и назагорался и теперь сидит где-нибудь на террасе. Там его не было. Значит, осматривает дом, решила я, и быстро пробежалась по комнатам. Его я не нашла, зато в гостиной наткнулась на разомлевшего от жары дядю и тётю, которая внимательно обозрела меня и понимающе усмехнулась, но никак не прокомментировала мой вызывающий наряд.
- «Мистер Америка» - кивнула она головой в сторону бассейна, - так и будет сегодня торчать на солнце весь день? (На тётю очарование Ginger, видимо, не действовало).
- С его кожей надо бы сидеть под зонтиком и в парандже, - добавила она.
Я про себя удивилась, что у Ginger не так с кожей, воскресила в памяти его недавний образ, не нашла в нём ни малейшего изъяна и успокоилась.
– Он с этим последним фильмом спал по четыре часа в сутки, – вступился за друга дядя. - Дай хоть теперь человеку отдохнуть!
– Ему этот отдых ещё надоесть успеет, - не поддалась жалости тётя. - Сходи за ним - обедать пора.
Тут дядя приметил меня.
- Пусть лучше она сходит, - не желая вытаскивать своё грузное тело из удобного кресла, он тут же перевёл стрелки, и я его чуть за это не расцеловала.

В первый момент мне показалось, что Ginger нет ни в бассейне, ни у бассейна. Но, присмотревшись внимательней, я обнаружила его, медленно плывущего под водой, совсем близко ко дну.
Встав на край бассейна рядом с хромированной лесенкой и, дождавшись когда он вынырнул на поверхность, чтобы набрать воздуха, я крикнула:
- Идите за стол! - рассчитывая, что когда он будет вылезать из воды, его глазам откроется удивительный вид моих оголенных «по самое не хочу» ног и сразит его наповал.
Размечталась! Помахав мне рукой в знак того, что услышал меня, он без видимых усилий взобрался на бортик с противоположенной стороны бассейна, презрев опасность поскользнуться, лесенку, и связанные с ней мои большие надежды.

За обедом я ела мало и без аппетита, соображая, чтобы такого наплести дяде, чтобы он на веки вечные отвял от меня с дурацким вопросом, когда я начну готовиться к экзаменам в институт. Институт меня теперь волновал меньше всего.
Краем глаза поглядывая на сильные, но довольно изящные запястья Ginger, я думала о том, что далеко не все мужчины могут себе позволить подчеркивать красоту рук браслетом или кольцом, или, как в данном случае, и тем и другим - и что во всей его внешности чувствуется порода и какой-то сдержанный аристократизм. Когда Бог создавал Ginger, он явно был в хорошем настроении!
А вот к его деткам он был уже не так щедр: все трое разной степени рыжести – от совсем светлого, почти блондинистого оттенка до цвета ржавчины, сплошь усыпанные веснушками (а не только на носу, как у их невероятного папы), с кожей, плохо поддающейся ультрафиолету, и белесыми бровями и ресницами. Единственное, что досталось им от отцовской красоты – это глаза, такие же голубые и ясные.
Дочери успешно исправляли отсутствие природных красок косметикой, а вот единственный сын Ginger, до странности на него похожий, но как бы тень его тени, был разочаровывающе бесцветен и невыразителен.

Дядя оторвал меня от размышлений на тему наследственности.
- Поедешь с нами? – спросил он, неодобрительно поглядывая на мою майку, подробно обрисовывающую мои прелести неполного первого размера.
- А куда вы собираетесь? – живо поинтересовалась я, видимо пропустив часть разговора.
- Я же говорю: кое-что купить надо. Но имей в виду, это надолго, - сразу предостерег он меня, но не испугал.
Я органически не перевариваю машины – мне всюду мерещится бензиновый дух, и меня реально начинает тошнить от ядовитого выхлопа, всамделишного или воображаемого. Но надо ли говорить, что в компании Ginger я была готова ехать куда угодно и провести в машине хоть весь день!

За руль, после непродолжительных дебатов сел Ginger, и под предлогом, что меня укачивает на заднем сиденье, я устроилась рядом с ним, чуть ли не под нос сунув ему свои нижние конечности – предмет моей гордости, зависти подруг и вожделения некоторых дядиных знакомых.
Вы не поверите – он на них даже не взглянул и вел себя так, словно ему демонстрировали не стройные, гладкие, океанским прибоем отполированные ноги, а гнутые ножки старого рояля!
Каюсь, за последние пару лет я не раз и не два от скуки и чтобы не сплоховать, когда появится на горизонте тот единственный, оттачивала искусство обольщения на дядиных приятелях – все это были солидные мужчины, при деньгах, женах и любовницах. Но как только я начинала кокетничать с ними (весьма сдержанно, на мой взгляд), они таяли как мороженое на солнце. Именно из этих маленьких побед я черпала неиссякаемую уверенность в своих чарах. Увы, похоже, чары действовали не на всех - некоторые обладали броней.


.



глава пятая

Весь следующий день я крутилась около дяди в надежде, что он предложит мне поехать с ними на вечеринку.
Напрасные надежды! Дядя, который каждый раз уговаривал меня ехать с ним и тетей к мистеру и миссис …забыла их фамилию, ведь столько лет прошло… так, словно от моего согласия зависела его жизнь, в этот раз обо мне даже не вспомнил. В состоянии тихого бешенства я накручивала круги по комнате, и где-то на двадцатом круге подумала: «Ладно, человек сам кузнец своего счастья», и еще: «Если гора не идет к Магомету…» - и бегом припустила вниз c воплем:
-Я тоже поеду! – стараясь не глядеть на тетю, которая была, кстати, порядочная язва.
Все трое посмотрели на меня так, будто в первый раз увидели. И я готова была в тот момент придушить их всех, даже Ginger, за этот взгляд, потому как мне стало совершенно ясно, что изначально мое присутствие на этой долбанной вечеринке никто из них не планировал.
Ничего, я быстро внесла коррективы в их планы! Дядя чуть обалдел от этого, но, вспомнив, что в этом сезоне характер у меня взрывной, счёл за лучшее не упорствовать и взять меня с собой. (Этот милый человек вовсе не всегда шел у меня на поводу, и обычно никакие мои вопли не могли поколебать его, если он что-то решил. Но тут меня спасло то обстоятельство, что они и так опаздывали, а выяснение отношений со мной могло растянуться на гораздо большее время, чем требовалось мне для того, чтобы переодеться).
Я рекордно быстро собралась, почти уложившись в отведенные мне для этого 5 минут. Дядя поджидал меня внизу, хмуро поглядывая на часы как на секундомер.
- Давай быстрее, все уже в машине. И чего тебе только взбрело в голову? Ты же никогда с нами не ездишь!
- А сегодня мне захотелось! - сказала я, боясь, как бы он не связал воедино некоторые на поверхности лежащие факты. Но дяде было не до этого. В этот день он был слегка в контрах с тетей, поэтому напрасно было надеяться, что она сядет рядом с водителем, а Ginger назад - рядом со мной.
«Вот так чья-то глупая ссора может лишить удовольствия сидеть рука об руку с любимым мужчиной», - философски подумала я, и всю дорогу старалась не реагировать на косые взгляды, которыми тетя меня щедро одаривала.


…Да, эта вечеринка стала для меня испытанием. Как там Шекспир сказал про ревность - «чудовище с зелеными глазами»? Очень верно! Поводов для неё там оказалось предостаточно.
Нас ждали. Точнее, не столько нас, сколько нашего гостя.
Не успели мы войти, как не в меру ретивые красотки - подруги и приятельницы хозяйки этого борделя - бросились к нему со всех ног и, взяв в плотное кольцо, чуть ли не насильно увели подальше от меня, ото всех нас - так, что дядя даже восхитился:
- Во как! Ты когда-нибудь такое видела?
- Нет, - честно призналась я. – Нам его вернут?
- Надеюсь… - ответил дядя, однако уверенности в его голосе не было, и я загрустила.

Пару раз за вечер мне удалось зацепить взглядом мелькнувшую в хороводе гостей яркую макушку Ginger, и один раз услышать, как одна огорченная девица призналась подруге, что предлагала ему уединиться, но он отказался.
Я даже не обрадовалась. «С этой отказался, - горько подумала я, - но их тут ещё десятка полтора, и всяких разных. Вдруг какая-нибудь придется ему по вкусу?».
Разглядывая присутствующих здесь Диан-охотниц, я мысленно сравнивала их с собой. Почему-то каждый раз выходило, что сравнение не в мою пользу.
«И где только такое выдают?!» - удивилась я, завистливо косясь на стоящую рядом со мной брюнетку – обладательницу совершенно фантастического бюста.
Прежде чем я успела заработать комплекс неполноценности, какой-то мужчина, по достоинству оценив её броскую красоту, уволок её танцевать. Она отбивалась, видимо рассчитывая на более ценный трофей (ещё бы – я-то знала, кто должен был стать её добычей!), но силы оказались неравны: её партнёр был пьян и настойчив, его «нет, ты пойдёшь!» отозвалось волшебной музыкой в моих ушах.
Поначалу они кружили возле меня под «Если б моё сердце было хрусталём…», а потом я потеряла их из виду. Надеюсь, он пребольно наступал ей на ноги.


На этой вечеринке веселились все!
Кроме меня.
Я сидела на диване, хмурилась, отшивала подвыпивших кавалеров, которые непременно хотели потанцевать со мной «вот только этот танец», и думала: «Напьюсь!». Никогда раньше я не напивалась, но с другой стороны, никогда раньше я и не влюблялась - по крайней мере, ТАК.
Зажав бокал в одной руке и бутылку шампанского в другой, и подбадривая себя мыслью, что человеку все когда-то приходиться делать в первый раз, я прошла на балкон с намерением немедленно осуществить задуманное.
Это сейчас мне смешно и я описываю эту сцену, подтрунивая над собой, но тогда для меня все это было крайне серьезно. Подозрения и ревность терзали мое сердце, совершенно еще к этому не приученное (ничего, жизнь это исправила).
Однако моей алкогольной карьере суждено было закончиться, так толком и не начавшись. Судьба иногда преподносит нам неожиданные сюрпризы!
Я как раз допивала первый бокал, с тоской смотря на Луну, и думая, что вот, оказывается, действительно становится легче, и надо бы повторить, когда чья-то рука осторожно, но весьма решительно отняла у меня пустой бокал и еще почти полную бутылку, и, повернув голову, я наткнулась на осуждающий взгляд голубых глаз Ginger.
- По-моему, тебе еще рано этим заниматься, - сказал он, ставя шампанское за кадку с юккой - от меня подальше.
- А, по-моему, в самый раз,- огрызнулась я.
- Не в 16 лет.
- Мне 17! Я же вам говорила!
- Да, действительно, говорила, - он очень внимательно на меня посмотрел, и я почувствовала (ах, типичный кинестетик!), что сейчас начну плакать пьяными слезами. Я много слышала про эти пьяные слезы и была уверена, что это они… да, именно они. Где-то в сознании мелькнула неясно завораживающая мысль, что неплохо было бы поплакать на чьей-то крепкой мужской груди (женщины всегда так делают), и я даже знала, на чьей.… Но моим мечтам не суждено было сбыться: очень как-то по-отцовски Ginger взял меня за руку и отвел в комнату, где уже поджидала ехидная тетя.
- Где ты ее нашел? – спросила она, глядя на меня с плохо скрытым недовольством.
- На балконе. Она, кажется, считала звезды, - ответил Ginger и заговорщески мне подмигнул.
- И много насчитала? – тетя сочилась сарказмом.
- Пять тысяч триста шестьдесят одну, - рявкнула я. Хочешь пересчитать? (с пьяных глаз я перешла с ней на абсолютно хамский тон, чего раньше себе никогда не позволяла, но это было временное явление).
- Нет, верю тебе на слово.
- Ну и отлично! – сказала я, удаляясь по направлению к туалету, чувствуя, что меня сейчас стошнит, и слыша за спиной: «да, так трудно с этими подростками, переходный возраст и все такое…. Как ты ладишь со своими дочерьми?»

Как он ладит со своими дочерьми, я так и не узнала: в этот момент, заливаясь яростными слезами в дамской комнате, я ожесточенно размазывала по лицу остатки косметики и кляла несправедливую судьбу.
…И все-таки маленький кусочек счастья у нее в рукаве был для меня припасен в тот день.
Когда я с припухшими от слез глазами и полным отсутствием макияжа, но совершенно трезвая и злая вышла из туалета и прошла в сад, куда переместилось всё веселье, меня там, спиной подпирая акацию, дожидался Ginger.
- Тебе лучше? – спросил он меня, а я с отчаянием подумала, почему так происходит: почему я ему попалась на глаза, когда выгляжу наверно, как последняя уродина!
- Лучше, - буркнула я.
Он стоял в своей любимой позе, засунув руки в карманы джинсов. Было видно, что он не знает, что со мной такой делать.
- Хочешь потанцевать? – спросил он, видимо, чтобы не молчать.
- Нет!
Он наклонился ко мне так, чтобы заглянуть в глаза:
- Так хочешь? – отрицательный ответ его почему-то не устроил.
И я сказала:
- Да…
и посмотрела прямо в его невозможные глаза….И внезапно испугавшись, что он почувствует, как предательски неровно стучит мое влюбленное сердце, я поспешно сказала: «Нет, постойте, я передумала!», но было поздно (слава Богу, уже было поздно!): он легонько приобнял меня, и как-то сами мои руки легли ему на грудь (потому что до его плеч я не доставала).

…Поздно ночью, уже вернувшись домой, моя любезная тетя воспользовалась минутой, когда мы с ней остались наедине, чтобы сообщить, что мы с ним «выглядели абсолютно неприлично», надеясь надолго отбить у меня охоту к подобным танцам.
Как же!
Поняв, что мне, как обычно, её наставления до фонаря, она решила не тратить зря нервы и отправилась спать.
Поэтому она не видела, как спустя пять минут я тихонько подкралась и, прислушиваясь, замерла возле тяжёлой, морёного дуба двери, ведущей в спальню Ginger - до дрожи в коленях боясь, что она сейчас распахнётся, и в глубине души надеясь на это.


глава шестая

Любимые книги теперь были заброшены, подруги прочно и обидно забыты.
Стараясь проводить как можно больше времени рядом с Ginger, я вставала теперь в 9 утра, хотя спать ложилась по прежнему не раньше 3 часов ночи. Дядя ругался и говорил, что я уже скоро буду похожа на заморыша. Но по глазам Ginger я видела, что все не так плохо – ему явно нравились припухлость моих не отошедших ото сна черт и какой-то сонный пофигизм по утрам.
Бывало, он даже защищал меня:
- Да оставь ты ее в покое! Видимо, у нее такие биоритмы.
И хотя он конечно сильно заблуждался относительно моих биоритмов, которые, кстати сказать, требовали как минимум 12-ти часового отдыха, все же я была ему очень благодарна за это его заступничество. Как и за то, что, однажды, увидев меня с учебником по химии, он выдернул ненавистную книгу из моих рук и потащил на пляж загорать и купаться, отметя все возражения дяди словами: «Дайте ей хоть на каникулах нормально отдохнуть!», и я подумала: «Надеюсь, его дети представляют, как им повезло».


…К концу июня Ginger уже окончательно обосновался в моем сердце. Примерно в это же время он взял в привычку одну забаву: усаживаясь напротив, он вперял свой невыносимо голубой взгляд в мои испуганные глаза и смотрел, смотрел, улыбаясь, изредка меняя позу, но никогда не отводя взгляда. В эту игру я проигрывала ему в 10 случаях из 10, но не это меня огорчало.
Пару раз в неделю он уезжал на весь день, а иногда и ночь, и возвращался помятый, усталый, но какой-то умиротворенный. Я знала, что в эти дни он ездит к своей любовнице (какое мерзкое слово!), и ходила совершенно несчастная. Я убегала к себе в комнату и плакала в подушку, а наутро, надувшись, не хотела с ним здороваться, и про себя называла его изменщиком. Его ставила в тупик частая и непонятная ему эта смена моих настроений, и тогда я ловила задумчивый взгляд, устремленный на меня - он явно силился разобраться, что со мной происходит. Ginger больше интересовался моим непростым внутренним миром, чем дядя и тетя вместе взятые. И думаю, в ту пору он уже начал догадываться о причине моего неспокойствия.


Как будто мало мне было этих сильных эмоций, связанных с ним, так меня еще стали донимать какие-то ненормально собственнические чувства и совсем уже ничем не обоснованная ревность. Я дико ревновала его ко всем партнершам по фильмам - даже отснятым лет 20 назад, когда Ginger был ещё совсем молодой и зеленый и, как ни странно, не был таким притягательным и волнующим, как теперь.
Я с трудом сдерживалась, чтобы не спросить, с кем из них он крутил амуры.
Напрасно я пыталась урезонить себя, говоря, что это глупо…. Мысли о расправе над сладкоголосой Бабс (почему-то, именно ее я невзлюбила особенно пылко) не давали мне покоя. Засыпала я под утро, и снился мне чудный сон, что я главный босс всех киностудий, и она приходит ко мне и требует (эта дамочка не привыкла просить) роль в фильме, а я перманентно отказываю.
Я даже похудела ото всех этих переживаний, чему втайне радовалась: мне казалось, что 49кг при моих 160см – это еще не предел мечтаний.


Упиваясь своими внезапными чувствами, я в те дни как-то не слишком задумывалась о том, что может испытывать к 17-летней девчонке не очень уже молодой мужчина. Мои представления об этом аспекте сводились, собственно, к прочитанной взахлеб «Лолите», да к утверждению одной из моих подруг - старше меня на 2 года, а значит, умудренной опытом - что «мужчины после сорока часто западают на малолеток» («это я, что ли?»), и что «седина в бороду - бес в ребро!» («странно, я думала в другое место…»).
Самое ужасное, что я ни с кем не могла толком поговорить о свалившемся на меня счастье. С тетей? – это смешно! С мамой? по телефону? – я совсем не была уверена, что она одобрит мое увлечение. Со своими подружками я тоже не могла обсудить мучившие меня вопросы – дядя строго настрого запретил распространяться на тему, кто у нас гостит, и, оберегая покой Ginger и его душевное равновесие, я обещала никому о нем не болтать. И дяде я тоже не могла признаться - хотя бы уже потому, что он мужчина, а с мужчинами женщины на такие темы не говорят. Моя тайна распирала меня изнутри и рвалась наружу. И почему-то я не сразу заметила, что Ginger стал проводить со мной больше времени.


Однажды ранним утром - часов в семь, если не раньше - он постучал в дверь моей комнаты:
- Вставай, маленькая соня!
- Я не маленькая, мне….
- …уже 17, я помню, – сказал он, окидывая меня каким-то странным взглядом – так он на меня еще не смотрел.
Не знаю, из каких таких соображений я одела в ту ночь жутко эротичную, купленную тайком от дяди и тети ночную рубашку (знали бы они, на что я трачу выдаваемые мне карманные деньги!), но стояла я перед ним именно в ней, тихо мечтая провалиться сквозь землю. Ибо, хотя с одной стороны мне сильно хотелось где-то там, в моих смелых девичьих фантазиях, обольстить Ginger, с другой стороны - смущение тоже не было мне чуждо.
- Кажется, кто-то собирался бегать по утрам? – спросил он, улыбаясь.
Действительно, за день до этого мы с ним поспорили на мороженое, что я смогу заставить себя вставать с петухами и совершать получасовую пробежку по округе (я сильно подозреваю, что это был маневр, придуманный в соавторстве с моим дядей, который мечтал заставить меня изменить мой привычный режим). А чтобы мне было не скучно, и заодно, чтобы поддержать форму, Ginger благородно согласился бегать вместе со мной.
Однако в то пасмурное утро мне меньше всего на свете хотелось выходить на улицу, даже вместе с ним. Я, не задумываясь, променяла бы перспективу носиться по Пиноле на теплую постель (желательно, в его же компании).
Видя мои сомнения, Ginger сказал:
- Одевайся! Даю тебе 5 минут.
5 минут?! Разве можно оставаться таким наивным, будучи отцом двоих дочерей?!
…Примерно через полчаса ему все-таки удалось вытолкать меня под моросящий дождь. При этом он с абсолютно серьезным видом грозил, что в следующий раз одевать меня он будет сам.
- Обещаете? – спросила я с нарочитым придыханием.
Он даже поперхнулся от неожиданности, но через секунду мы уже оба хохотали.

Следующего раза, кстати, не было – и в этом полностью моя заслуга. Ноя и припадая на обе ноги, я кое-как пробежала километра полтора, завистливо поглядывая на своего выносливого спутника. Как оказалась, я мучилась не зря: тетя и дядя раз и навсегда оставили меня в покое, позволив моему молодому организму развиваться как ему вздумается – без благотворного влияния физических нагрузок. Уверена, Ginger живописал им мои и свои страдания и объяснил, что принуждать таких особей заниматься спортом просто преступление, а уж заставлять кого-то составлять им компанию – и подавно.
Правда, вскоре он открыл, что я много и охотно плаваю, и согласился считать это равноценной заменой утренним пробежкам.


глава седьмая


Наступил июль – безбожно знойный, ни малейшего ветерка. Тётя молча «умирала» в кресле на веранде, дядя ворчал, что это не солнце, а божья кара, мы с Ginger переносили жару легко и не обращали внимания на их жалобы.
Поначалу мы с ним весь день проводили на пляже, и исподтишка разглядывая его, разморённого солнцем, несопротивляющегося моим попыткам сделать его руку фрагментом песчаной крепости, я замирала от счастья и упивалась мыслью, что он принадлежит только мне.
Но потом кое-кто из кинематографической братии разнюхал, где он прячется от мира, и лафа кончилась.
Ginger теперь часто и подолгу висел на телефоне, пытаясь донести до очередного режиссера (везде найдут!), воспылавшего страстным желанием снимать его в своем новом фильме, собственную точку зрения на некоторые спорные моменты.
…- Да, я прочитал сценарий полностью. …Нет. Пожалуйста! Хорошо, вот мой тебе ответ: я не согласен!
Я сидела на диване и прислушивалась к их разговору. Ginger никогда не гнал меня из комнаты, когда говорил по телефону. Видимо, в силу своих профессиональных занятий он настолько привык быть на виду, что порой уже даже не замечал, что находится не один, а в чьей-то компании.
Его собеседник упорно настаивал на своём, ссылаясь на контракт с «Парамаунт». Верный способ не добиться ничего! Свободолюбивый Ginger терпеть не мог, когда ему пытались вот так мягко, но все же, выкручивать руки назад.
…- Сидни, если ты намерен снимать порнографию – бога ради, но меня в этом фильме не будет! – категорично заявил он, а я сладострастно вздрогнула, представив себе пленительного Ginger в откровенных сценах. Я смотрела на него во все глаза: внимательно слушая продолжавшего домогаться его режиссера, он рассеянно, явно не отдавая себе отчета, сунул руку под рубашку и теперь медленно поглаживал свою мохнатую грудь.
Я где-то читала, что некоторых мужчин это успокаивает.
Не знаю, их может и успокаивает, а вот тех, кто вынужден за этим процессом наблюдать, как раз наоборот!
По лицу Ginger, я видела, что разговор его утомил. Похоже, этот Сидни был упертым, как баран. Но он не знал, с кем ему довелось схлестнуться в споре. Я многое бы могла ему порассказать относительно упрямства его оппонента! Сдвинув очки на кончик своего почти идеально-греческого, с легкой горбинкой носа (обворожительный Ginger был не только упрямым, но и дальнозорким. Когда я узнала об этом, то тут же придумала ему новое прозвище - «Зоркий Сокол», но оно в отличие от «Ginger» как-то не прижилось), он неуклонно гнул свою линию, трезвостью суждений и невозмутимостью, порой, доводя собеседника до состояния, близкого к апоплексическому.
Если он был в чем-то уверен - а уверен он был почти всегда - то с ним было легче согласиться, чем пытаться переубедить. В арсенале его инструментов убеждения был не только спокойный рассудительный тон, но и поразительная для мужчины красота, которой он в таких случаях без зазрения совести пользовался.
Конечно это свое оружие он, разговаривая по телефону, употреблять не мог, но тогда в ход шел завораживающий, пониженный до эротического тембра голос и совершенно бархатные интонации. И тогда перед ним уже абсолютно невозможно было устоять!


…Перечитала то, что написала выше – про трезвость суждений, про спокойный рассудительный тон и т.д. – и поняла, что выписываю иконоподобный портрет, ничего общего не имеющий с оригиналом. Не хочу, чтобы в моих воспоминаниях Ginger предстал этаким серебристокрылым ангелочком. Ничего подобного! Хотя он и обладал довольно ровным и спокойным нравом, спокойствие это было, скорее, благоприобретенным. Бывал он и откровенно капризен, и плохое настроение не обходило его стороной, и тогда с ним становилось непросто. В таком состоянии он мог часами сидеть, развалясь, на диване и смотреть затуманенным взором через окно куда-то вдаль океана. Кто знает, какие корабли он там видел… Я тихонько подходила к нему и усаживалась на ковер подле его ног, (но стоило кому-нибудь войти в комнату, я тут же вскакивала и убегала – быть свидетелем моего смирения позволялось только ему). Он ничего не говорил, когда я это делала, и я осмелела: складывала руки у него на коленях и утыкалась в них подбородком. Он поглядывал, молча, на меня - я на него.
В такие минуты меня так и подмывало прочитать ему нараспев:
- Твои глаза, как два тумана
Как два прыжка из темноты…
Твои глаза, как два обмана…-
и единственная мысль, которая останавливала меня, была та, что по-русски он не поймет, а в переводе на английский это будет совсем уже не то.

Вот во время одной такой идиллии нас и накрыл дядя.
- Марш в свою комнату! – дядя быстро разобрался в ситуации. – Совсем обалдела!
Я мышью прошмыгнула мимо него. Мне было стыдно, и я боялась, как бы он не наговорил чего Ginger, и тот не уехал. Но ссориться с Ginger, оказывается, не входило в дядины планы и он сделал вид, что ничего особенного не случилось. Ну, подумаешь, девчонка примостилась чуть ли не между ног у его немолодого друга… С кем не бывает?!
Господи, да ни с кем, ни с кем такого не бывает! Я с ума сходила от нежности, только поэтому... Как сейчас помню это томление – сладкое и изматывающее, и не находящее выхода – мне было всего семнадцать…

Писала ли я уже где-нибудь, что испытывала наслаждение, сродни чувственному, от запаха его тела? Ведь бывали моменты, когда больше всего на свете мне хотелось уткнуться лицом в его грудь или подмышку и там замереть, пока он меня не прогонит.
Он пах солнцем и свежескошенной травой, и ёлкой, и морским бризом, и совсем чуть-чуть туалетной водой от «Creed»…
Больше всего мне нравилось, когда он возвращался весь взмокший после своих пробежек. Это утреннее счастье длилось всегда недолго: Ginger не разделял моих обонятельных восторгов и прямиком шел под душ. Была бы моя воля, я бы его туда вообще не пускала! … Ну, или, по крайней мере, не каждый день.
Интересно, кто-нибудь разделяет мое пристрастие?
Впрочем, все это относилось только к Ginger – никогда больше ни к одной мужской подмышке у меня не возникало желания прильнуть.