pponina
глава двенадцатая

Встав рано утром и зевая во весь рот, я неспешно одевалась, когда тетя, предварительно постучавшись, боком протиснулась ко мне в комнату:
- Собираешься? – спросила она.
- Да, я сейчас уже буду готова. Куда-то кроссовки запропастились… Нас там сожрут – это я вам точно говорю! Была я на этом озере в прошлом году - там комары размером с утку.
- Они не едут, - сказала тетя, с состраданием (если мне не померещилось, конечно) глядя на меня.
- Как, не едут?! – пролепетала я, сникая, как-то сразу поняв, о ком она говорит.
- Он еще вчера сказал твоему дяде, что выходные они проведут вместе на чьей-то яхте. Я не стала тебе этого говорить вчера, ты бы всю ночь не спала. Они только что уехали.
Слезы комком стали у меня в горле.
- Всё. Это конец…. Это он мне дает понять, что выбрал её… - избыток жидкости в моем организме, наконец, нашел выход, и я разрыдалась безудержно и горько. – Все кончено!
- Да что кончено, когда ещё ничего и не начиналось? – пыталась утешить меня тетя, но неважный из нее был утешитель.
Видя, что я не спешу успокаиваться, она решила подойти с другой стороны:
- Ну, сама подумай, как еще он мог поступить в этой ситуации? Вы с ней под одной крышей и часа мирно прожить не можете. Лучший выход – раскидать вас по углам.
- Вот он и раскидал,- сквозь слезы сказала я, - я здесь, а она на яхте… с ним!
- Все наладится…. Будь терпелива! Помнишь, как там у Лермонтова: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…» - продекламировала с выражением тетя - любительница русской поэзии, стопроцентная американка.
- Это Пу-у-шкин,- заревела я еще горше. - И чего я должна терпеливо ждать: когда он от нас уедет, и я его буду видеть только на экране телевизора?
- Не он уедет, а она уедет, - сказала тетя, многозначительно глядя на меня. - И уедет уже послезавтра. Точнее, она сюда уже больше вообще не вернется – сразу после круиза она летит во Флоренцию, там выставка ее работ. Вот так вот, с корабля на бал.
- А Ginger? – спросила я, ещё не веря в свое счастье.
- А Ginger вернется сюда после того, как посадит ее на самолет. Удивляюсь, как у него еще не пропало желание жить у нас. Разве ж это отдых? Я бы на его месте давно уже съехала в гостиницу. Либо он любитель преодолевать различные препятствия, либо его здесь что-то держит… или кто-то.
Я с благодарностью посмотрела на нее: надо же, а казалась такой вредной!

…На рыбалку мы все-таки поехали - хотя и втроем. Я сначала хотела остаться дома, но потом решила, что для моей нервной системы лучше будет развеяться где-нибудь на природе. И потом, следовало как-то восстановить нормальные отношения с дядей, а то, неровен час, он действительно отправит меня обратно к родителям, и тогда всем моим мечтам и надеждам придет конец.
В этот день я была внимательна к нему, как никогда, и это дало свои всходы: дядя, поначалу разговаривавший со мной холодно, к середине рыбалки слегка оттаял, а к концу ее все наши споры были прочно забыты, и он почти добродушно что-то бурчал про меня и Ginger. Не то, чтобы он вдруг начал одобрять наши странные, из ряда вон выходящие отношения, но стал к ним как-то терпимее. Особенно после того, как я, глядя ему в глаза, очень эмоционально призналась, что «люблю его друга больше всех на свете, и никого другого мне не надо» – вот тогда он поверил, что это у меня не нелепая блажь, которая скоро пройдет, а, похоже, настоящее чувство.
- Ты уверена, что тебе действительно нужно это рыжее веснушчатое чудо? – с сомнением спросил он меня. (Почему-то мужчины редко, в отличие от женщин, находили Ginger привлекательным).
С трудом удержавшись от того, чтобы внести коррективы в портрет любимого, я с жаром стала убеждать дядю, что да, да, абсолютно уверена!
- Господи, пошли мне с ней терпения! – пробормотал он, сматывая спиннинг и собирая в ведро пойманную рыбу, – Ладно, люби себе на здоровье. В твоем возрасте все девчонки влюбляются во всяких там кинозвезд, хотя могла бы выбрать кого-нибудь и помоложе!
Вот так, благодаря нескольким пескарям, которых поймал в тот день дядя, и которые значительно улучшили его настроение, мне удалось заручиться, практически, индульгенцией всех моих еще не совершенных грехов.


Остаток дня я потратила на то, чтобы окончательно разобраться в своих чувствах. Где-то там, в упоительно розовых девичьих грёзах мне представлялось - особенно поначалу - что Ginger все бросит и сам броситься к моим ногам. Но со временем стало ясно, что грёзы придется несколько подкорректировать. Хотя я и любила его безмерно, все же здравый смысл подсказывал мне, что одной моей любви ему может быть недостаточно. И что тетя была не так уж не права, когда говорила о разнице интересов и жизненных приоритетов.
Как следует встряхнув себя, мне удалось более трезво взглянуть на некоторые вещи. Например, я перестала питать робкую иллюзию, что Ginger на мне женится, каким-то шестым чувством уловив в нем подспудное, им самим не до конца осознанное отвращение к повторному браку.
Мне просто хотелось сметь надеяться, что когда усталый, осунувшийся, измученный очередными ночными съемками, этот, не очень уже молодой, но такой желанный мужчина будет возвращаться домой, встречать его там буду я. И что мне будет позволено целовать его прикрытые глаза и, поудобнее пристроив голову у него на плече, шептать ему о своей любви.
Как мало тогда нужно было мне для счастья!


…В воскресенье вечером, когда от ожидания я уже почти дошла до невменяемого состояния, он вернулся. Я услышала его голос внизу, и чуть ли не бегом побежала по лестнице его встречать.
На нём была новая рубашка (естественно, прилично так расстегнутая) - такой я у него раньше не видела, и она шла ему бесподобно - голубая, аккурат под цвет его глаз (которые, надо сказать, легко и внезапно меняли свой оттенок: то они казались светло-голубыми, почти бирюзовыми, а то вдруг становились глубоко-синими как воды норвежского фьорда – все зависело от настроения, в котором их обладатель пребывал в эту минуту).
Океанский бриз ещё заметнее позолотил его кожу и растрепал выгоревшие на солнце волосы. Хорошо отдохнувший, невероятно красивый, Ginger как будто даже помолодел – напоминал теперь какого-нибудь скандинавского бога, и за него не жалко было выложить миллион долларов.
Дядя целиком захватил его внимание: с неослабевающим интересом он расспрашивал что-то такое про кабестаны, что ли? и сколько узлов делает «эта посудина». И, услышав ответ, вместе с тетей пытался в уме перевести морские мили на обычные, при этом каждый раз получая разный результат.
Я стояла в стороне, еще не обнаруженная им, и мое, где-то у горла бившееся сердце молило: «Посмотри на меня!». И он, почувствовав что-то, обернулся и посмотрел … вежливо-равнодушным взглядом. И, небрежно кивнув головой, сказал: «Привет».
Кровь прилила к моему лицу. Какими глупыми в одночасье показались мне все мои надежды! Какими представились напрасными и необоснованными притязания на его любовь! Пулей влетев к себе в комнату, я бросилась на кровать и зарыдала горячо и зло. Злилась я больше на себя, но и Ginger тоже досталось. Я называла его про себя старым развратником и конопатым придурком. И даже сейчас мне стыдно вспоминать те рожденные обидой нелестные эпитеты, которыми я его тогда награждала.
Но, нарыдавшись вволю, я крепко заснула и проспала всю ночь - впервые с тех пор, как рухнули с приездом Кэти так беззаботно возводимые мною песчаные замки.

глава тринадцатая

На следующий день мы с Ginger с упоением игнорировали друг друга. Хотя моя злость давно прошла, я продолжала делать вид, что сердита на него - главным образом, потому, что не знала, как к нему такому подступиться. Он вел себя со мною холодно, что, как заметила тетя, было очень кстати в такую жару. Они с дядей с утра заключили очередное, кажется, сто первое по счету пари: кто из нас двоих не выдержит первым. «Очень интересно», - подумала я и пошла к зеркалу посмотреть, насколько у меня несчастный вид. Оказалось, я держусь совсем неплохо: светлый взгляд и румянец во всю щеку - видимо, уже начала привыкать к ударам судьбы. В отличие от Ginger, который, рассорившись с товарищем по играм и забавам, теперь не знал, куда себя девать и слонялся по дому слегка обескураженный.

Тетя поставила против Ginger и выиграла.
Промаявшись в одиночестве полдня, он нехотя - нога за ногу - как будто его тащили невидимые конвоиры, поднялся на террасу и вошел в гостиную, где сидела я, делая вид, что с головой погружена в книгу.
- Что читаешь? – спросил он, неуверенно подходя ко мне.
- «Здравствуй, грусть!» - мгновенно отреагировала я, не поднимая глаз, и подумала про себя, что это, пожалуй, символично.
- Саган?
- Саган.
- А ты только её читаешь вверх ногами, или другие книги тоже? – спросил он, забирая книгу из моих дрожащих рук и переворачивая ее.
- Только её! – отрезала я, вырывая книгу (это надо же было так проколоться!). – Чего вам надо?
Он присел передо мною на корточки и теперь смотрел, наклонив голову набок.
- Может, помиримся? – предложил он, обезоруживающе улыбаясь.
Я закусила удила.
- А что, Кэти уехала, и стало некому вас обсасывать? – спросила я и сама ужаснулась грубости, слетевшей у меня с языка. Но было поздно: с вмиг окаменевшим лицом, он поднялся и, ни слова не говоря, вышел из комнаты.
Из многих желаний, обуревавших меня в тот момент, самым сильным было - как следует, от души так, надавать самой себе по щекам. За ним шло – кинуться вслед за моей синеглазой любовью и, упав перед ним на колени, вымаливать себе прощение.
Хорошее к себе отношение и гордость удержали меня от выполнения задуманного. Вместо этого я пошла к тете и нажаловалась ей на саму себя.


- Милая моя, тебе мама в детстве не читала, русскую народную, между прочим, сказку про журавля и аиста? – поинтересовалась здорово эрудированная тетя, внимательно и не перебивая, выслушав мои самокритичные излияния.
- Нет, а что? – удивилась я.
- Дружили аист с журавлём, но из-за какой-то ерунды поссорились. Первым пришёл мириться журавль, но аист гордо отказался от перемирия, и тот ушел. Потом аист подумал: « что это я так с журавлем?!» и пошел мириться с ним сам, но тот уже передумал. Вот так они и ходили друг к другу: то один не хотел мириться, то другой. Тебе никого не напоминает?
- Вы это про нас с Ginger? – уточнила я на всякий случай.
- Именно! Ну, точь в точь, как в этой сказке…
- Сейчас моя очередь?
- Как хочешь! Можешь дожидаться, пока он снова сам придет, а ты снова ляпнешь ему какую-нибудь гадость, – сказала тетя, пожав плечами. - Одно я знаю точно: чем дольше ты будешь тянуть, тем будет хуже, и однажды наступит момент, когда уже станет невозможным подойти к нему и сказать: «Я люблю тебя, хватит дуться!».
- Вы сто раз правы, - вздохнула я.
Тетя удивленно посмотрела на меня:
- И когда это ты успела стать такой покладистой? Сколько тебя знаю, ты все время споришь!
- А любовь меняет людей! Вы что, не знали?
- Неужели у тебя это действительно так угрожающе серьезно?
- Мне что, на Библии поклясться?! – спросила я, возмущенная её неверием в мои лучшие чувства.
Тетя хмыкнула.
- Не хочу тебя ещё больше расстраивать, но должна кое-что сказать: то, что ты с ним рано или поздно переспишь, мне и так ясно, и поэтому я не буду тебя отговаривать – все равно бесполезно - но сдается мне, ваши отношения вряд ли продлятся долго. Ginger, при всем моем уважении, к женщинам относится как к цветам: здесь сорвет, там сорвет – вот уже и букет. Не стоит ждать от него чего-то большего, чтобы потом не было мучительно больно. Поверь, я тебе добра желаю!
Я хмуро посмотрела на нее:
- Знаете, тётя, ваша вера в меня просто умиляет! Только прогнозы пока не очень-то сбываются. Помнится, вы говорили, что я последняя с хвоста…
- Первая, - поправила меня тетя.
- Ну, да… и что у меня нет шансов ему понравиться.
- Век чудес не кончился! Честно говоря, даже в самом страшном ночном кошмаре мне не могло присниться, что он тобой увлечется. И, все же, смотри, – напутствовала она меня, - разбитое сердце - вещь очень неприятная…

В глубине души я знала, что она отчасти права, но как больно в 17 лет признаваться самой себе, что человек, которого ты любишь беспредельно, отвечает тебе - в силу разных причин - вовсе не с тем же пылом и страстью!
Проведя день в невеселых размышлениях, к вечеру я развернула и положила перед собой выстраданную истину: мы с Ginger болеем одним и тем же недугом, но только у него этот недуг протекает в гораздо более легкой форме. Оставалось, либо примириться с этим и довольствоваться тем немногим, что он мне может дать, либо взашей прогнать его из своего сердца. Последнее я отмела сразу – кто хоть раз, так же близко как я, смотрел в его, с ума сводящие, запредельно-голубые глаза, тот никогда не сможет по доброй воле от него отказаться. И, потом, мы женщины все немного мазохистки. В глубине сознания (где-то, очень в глубине) нам кажется привлекательной мысль, страдать из-за мужчины - и еще какого мужчины!

глава четырнадцатая

Было непросто принять решение довольствоваться малым, но еще сложнее было это малое выцарапать у, теперь уже не на шутку обидевшегося на меня, Ginger. Не мечтая уже о чем-то большем, мне теперь просто хотелось вернуть те дни, когда мы с ним резвились как дети, и как-то восстановить ту хрупкую магию наших диковинных отношений, которую Кэти разрушила своим появлением.
Был уже вечер, когда я подкараулила его у входа в спальню.
- Ginger, мне надо с вами поговорить,- сказала я, как могла жалостливо (до этого я долго репетировала и теперь была уверена, что от такого тона его сердце немедленно растает).
Не растаяло. Он даже не повернул головы в мою сторону - вот сухарь! Открыл дверь и вошел в комнату. Предвидя, что она сейчас с треском захлопнется прямо перед моим носом, я вовремя придержала ее рукой, и просочилась внутрь вслед за ним. А толку? Уже через секунду он бесцеремонно тащил меня обратно к выходу. Я упиралась всеми конечностями, но что были ему мои жалкие потуги!
- Ginger, постойте! – взмолилась я. – Я хочу извиниться, я не должна была вам такое говорить! Я сама не знаю, чего несу иногда. Леплю без разбора первое, что придет в голову…. Ну, не сверкайте на меня так глазами – вы меня пугаете. Они у вас сейчас как ледышки!
Он немного притормозил и теперь стоял и смотрел на меня сверху вниз, а я с удивлением вдруг обнаружила, что, оказывается, эти восхитительные глаза могут быть очень и очень злыми. Мне сразу стало как-то неуютно. «Но это же Ginger, - напомнила я себе, - с которым мы так чудно веселились, и чье тело я ещё совсем недавно так упоённо ласкала».
- Давайте помиримся! – предложила я, ободренная тем, что он уже больше не тащит меня вон из комнаты. – Там, в гостиной, вы же хотели со мной помириться?
- Теперь не хочу, - отрезал он. – Мне надоел этот детский сад.
- Я вам надоела? – решила уточнить я, чувствуя, как глаза сами, без моего согласия, наполняются слезами.
Он взглянул на меня исподлобья и ничего не ответил.
- Да не молчите вы! – я схватила его за рубашку и попыталась встряхнуть, но добилась лишь того, что поотлетали все пуговицы. - Я вам надоела?!
- Не надо меня раздевать, – спокойно попросил он. – А насчет тебя…. Не ты мне надоела, а то, как ты себя иногда ведешь. У меня есть сильное желание надрать тебе задницу! Ремнем, я имею в виду, - поспешно добавил он, увидев, как блеснули мои глаза. - Ты, как капризный маленький ребенок – уж, я то знаю, что это такое: у меня две дочери, и младшая как раз похожие номера раньше откалывала.
- Вы имеете в виду, что она тоже встречалась с мужчиной намного старше её?! – поразилась я неожиданному совпадению.
- Нет, я имею в виду, что она тоже практиковала такое же неуважительное отношение к старшим! Ничего, я её быстро отучил от этого, и тебе, пожалуй, тоже окажу эту услугу, – внезапно решился он.
- Детей бить нельзя,- опасливо напомнила я, видя, что он расстегивает и вынимает ремень из джинсов. – Это не по-Макаренко!
- Понятия не имею, кто это такой. Ну-ка, иди сюда! – он мгновением раньше очутился возле двери, в которую я, раскусив его преступные намерения, попыталась улизнуть, и, крепко обхватив меня за талию, потащил куда-то вглубь комнаты.

«Поверить не могу, что это происходит на самом деле!» - успела подумать я, отбиваясь руками и ногами. Но это не помешало ему исполнить то, что он задумал.
- Нет, Ginger, постойте, не надо! – уговаривала я его, одновременно пытаясь отползти с кровати, на которую он меня толкнул, куда-нибудь в сторону. – Если вы это сделаете, я вас никогда не прощу! – завопила я, видя, что он непоколебим в своей затее.
- Ничего, я как-нибудь это переживу, – пообещал он, переворачивая меня, отчаянно отбивающуюся, на живот и придавливая коленом к кровати. – Кому-то уже давно надо было это сделать!

…Наверное, мне было все-таки больше обидно, чем больно. Он не был садистом, и все закончилось буквально через несколько секунд, но эти секунды показались мне самыми
унизительными в моей жизни: никто ни разу еще меня не бил - пусть даже и ремнем, пусть даже и вполсилы.
Видимо, я действительно сильно заколебала его своим поведением, раз он решился на такое, но в тот момент мне было не до анализа произошедшего. Я только знала, что он, задрав мне юбку, прошелся пару раз ремнем по моей попе, и что теперь она вся горит, и, что вполне вероятно, какое-то время я не смогу на ней сидеть, и что, не дай Бог, останутся следы - потому что кожа у меня там нежная, а рука у Ginger, как выяснилось, тяжелая.
В тот момент я смертельно ненавидела его и была полна решимости бежать к дяде и нажаловаться ему на его друга, который так меня обидел. Я уже вскочила с кровати и в припадке бешенства рванула к двери, но у моего экзекутора, похоже, действительно был кое-какой опыт в обращении с отшлепанными барышнями – он поймал меня на полдороге, и, обхватив так, что мои руки оказались прижаты к бокам, поволок обратно. Я исступленно вырывалась и даже пыталась его укусить, но это не помогло мне освободиться: у Ginger за плечами была спортивная юность, а у меня кипарисово-стройное сложение и проигнорированные занятия по самообороне в школе.
- Ну, всё-всё… - пытался успокоить меня он. – Не так уж и больно, правда? - спросил он, с беспокойством заглядывая мне в глаза и, видимо, прикидывая, не перегнул ли палку.
…Вероятно, ни один мужчина - пока не столкнется с этим сам - не представляет, насколько грозное оружие женщины носят на кончиках пальцев.
Почувствовав, что он ослабил хватку, я, ужом извернувшись у него в объятиях, судорожно впилась острыми ногтями в его ничем не защищенную грудь и, испытывая мстительное наслаждение, увидев гримасу боли на его лице, протащила руки по всей груди аж до живота. Результатом этого стали восемь (восемь, а не десять – мизинчики я оттопырила), изначально природой на его теле не предусмотренных красных полос.
Вот так вот: у меня две или три на попе, у него восемь на груди – я вернула долг с процентами!
- Не так уж и больно, правда?! – с издевкой передразнила я, воспользовавшись моментом, когда он с коротким стоном схватился за грудь, и вскочила с кровати, на которую он меня силком затащил.
На какой-то миг мне показалось, что сейчас мне достанется гораздо круче, чем просто ремнем, но Ginger быстро овладел собой.
- Теперь, я надеюсь, мы квиты? – спросил он, вскинув на меня взгляд, в котором ещё легко читалось искусительное, с трудом укрощенное желание навалять мне теперь по-полной.
Стаскивая с шеи цепочку, которую я случайно порвала во время своей стремительной атаки, Ginger прошел в ванную в поисках аптечки, а мне вдруг стало необъяснимо стыдно: как я могла так коварно его покалечить?! Мои собственные, им нанесенные отметины, представились мне теперь безобидными и вообще не заслуживающими внимания. Терзаясь угрызения совести, я поплелась за ним.
Сидя на краю ванны, Ginger с сомнением и некоторым страхом рассматривал пузырек с перекисью, видимо раздумывая, не оставить ли заживать так (мужчины, на самом деле, все так бояться боли – вот бы им рожать!).
- Дайте сюда, - сказала я, отбирая у него пузырек и доставая из шкафчика кусок ваты.
Он не стал упрямиться и позволил мне обработать его раны.
Из-за того, что Ginger на этом участке тела сильно порос мехом, было очень неудобно оказывать ему медицинскую помощь: приходилось разгребать его густую шерсть в стороны и мазать перекисью как бы под ней.
- Очень больно? – виновато спросила я, видя, как он морщится каждый раз, когда я прикасаюсь к поврежденной коже. Гордый Ginger отрицательно помотал головой.
Кое-где выступила кровь, и я подумала: «Не шуточки…».
Все то время, что я его лечила, он пристально, но молча смотрел на меня, а я не осмеливалась поднять на него глаза, боясь, что он скажет, что «вот теперь-то с него точно достаточно!».
«И будет прав, - лихорадочно думала я, - нельзя бесконечно испытывать его терпение! Этого он может мне и не простить. Какой ужас! Я ведь так его люблю…».
Наверно все это отразилось в моих глазах, когда я все же отважилась взглянуть на него. Но оказалось, что мы немного по-разному оцениваем произошедшее: мгновение мы смотрели друг на друга, потом он рассмеялся легко и беззаботно, и, вдруг обняв меня, смачно поцеловал в губы.
- Господи, какой ты еще ребенок! – произнес он. – У меня даже не получается как следует на тебя разозлиться!
Не такую уж большую цену пришлось мне заплатить, чтобы услышать эти слова - можно было бы стерпеть и еще парочку ударов! «Но не стоит вкладывать эту мысль ему в голову, - оборвала я себя, - а то, кто знает, вдруг она покажется ему соблазнительной?».
Я позволила ему себя тискать и мотала головой всякий раз, когда он, смеясь, спрашивал: «Не сердишься? Не сердишься больше?».
Потом, отстранившись, спросил серьезно:
- И из-за Кэти не сердишься? – и напряженно замер, ожидая ответа.
Вспомнив свои недавние умозаключения на эту тему и, в зародыше придавив лезшее наружу возмущение, я сказала: «Нет».
Он неожиданно крепко прижал меня к себе (при этом, охнув от боли) и пробормотал:
- Такая маленькая и такая разумная.... - и дальше, уткнувшись в мое плечо: - Просто будь со мной, а то, оказывается, мне без тебя очень плохо…
«Правда? Кто бы мог подумать!» - немного цинично подумала я, тем не менее, чувствуя, как что-то, очень похожее на счастье, накрывает меня с головой.


…Не остановиться ли мне здесь, на этом самом месте? Пусть, перечитывая эту историю, я буду домысливать радостный конец, забывая, как все кончилось на самом деле... Нет! Смотри, что будет дальше.