pponina
глава девятнадцатая

…Я хорошо помню то время в самом начале благословенного августа месяца - сухого и знойного, когда злой рок нанес мне очередной незаслуженный удар.
Как-то вечером сидя на террасе в полной компании, мы наслаждались неожиданно свалившейся в тот день прохладой. Настроение у меня было лирическое.
- Слышите? – сказала я, обращаясь к Ginger, - океан шумит…
Не дав ему ответить, дядя буркнул:
- Можно подумать, он ни разу не слышал, как шумит океан!
Я снисходительно усмехнулась в темноту, чувствуя себя сегодня абсолютно недосягаемой для его колкостей, и промолчала. У меня в тот момент не было настроения с ним связываться. Лениво и расслабленно развалившись в кресле, я, прищурив глаза, неотрывно смотрела на Луну, прикидывая, сколько же световых лет до нее лететь. И ведь, кажется, что-то такое было в учебнике физики….
Из этого оцепенелого состояния меня вырвала странная фраза, произнесенная голосом Ginger:
- Нет, я ещё ей не говорил.
Полностью отдавшись во власть своих прилунных мечтаний, я не заметила, как дружная троица, расположившаяся по правую руку от меня, уже некоторое время что-то тихо обсуждает.
- Не говорил о чём? – нахмурив брови, спросила я, как-то сразу поняв, что речь идет обо мне.
Тётя и дядя молча уставились на меня, и мне почему-то не понравилось выражение их лиц.
- Что вы молчите? – напряженно спросила я, переводя взгляд с одного на другого и, ощущая, как от нехорошего предчувствия захолонуло сердце. От моей томной неги не осталось и следа.
- Ginger завтра уезжает, - решился, наконец, мне ответить дядя - единственный храбрый человек из всей этой компании.
- Куда? – не поняла я, - А мне можно будет с вами поехать? – спросила я, обращаясь к Ginger.
Он, покусывая нижнюю губу, что служило у него верным признаком волнения, поднял на меня глаза и сказал, покачав головой:
- Нет, котенок, нельзя.
Видя, что я сейчас начну настаивать, и, боясь, что мягкое сердце его друга может дрогнуть, дядя перехватил инициативу:
- Ты не поняла, - решительно вклинился он, - Ginger уезжает насовсем. Его дом почти достроен, там вполне уже можно жить.
Ginger кивнул, взволнованно глядя на меня, а у меня перехватило дыхание от такой хорошо рассчитанной жестокости. Но я быстро справилась с этой напастью.
- Минуточку! – завопила я, уязвленная его молчаливым согласием, - Поверить не могу! Вы, что, действительно хотите уехать?
- Да, так будет лучше, - сказал он.
«Вот как! Кто это решил?!».
- Пари держу, это твоя идея! – разъяренно обратилась я к дяде.
- Ошибаешься, дорогая! Это идея как раз Ginger!- ответил он, в азарте начавшегося спора забывая, что уже несколько раз клялся, призывая небо в свидетели, не называть своего друга этим нелепым прозвищем.
Сговорились! Все трое, и за моей спиной!
Задним числом мне вспомнилось, что однажды мой неверный возлюбленный уже выражал крамольное желание уехать. Это было как раз в тот момент, когда, поссорившись из-за Кэти, он чувствовал себя рядом со мной не в своей тарелке, о чем в приватной беседе негромко поделился с дядей, а я бессовестно это подслушала. Но после того как мы с ним так скоро и необычно помирились, я была уверена, что начисто перечеркнула эти его планы, и перспектива его внезапного отъезда исчезла в туманной дали. Как непростительно я, оказывается, ошибалась!
- Ginger, вы же собирались пробыть у нас до конца августа, - дрожащим голосом сказала я, всеми силами пытаясь сдержать подступающие к глазам слезы. И не сдержала: они хлынули потоком.
- Ты можешь приезжать ко мне на выходные, - поспешил успокоить он меня, хватая первое, что подвернулось под руку, чтобы вытереть мне слезы. По приглушенному тетиному возгласу я догадалась, что это, скорее всего, было что-то, принадлежащее ей.
- Не надо, - отводя в сторону его руку, прорыдала я, - Что мне эти выходные?! Останьтесь ещё на месяц, как собирались! – жалобно попросила я, обращаясь только к нему.
- Вопрос решенный! – встрял дядя, заметив колебания своего друга. - Он все равно бы уехал в конце августа, так какая разница: месяцем раньше, месяцем позже…
Я кинула умоляющий взгляд на тетю, надеясь хоть в ее лице найти защитника, но прочитала в ее глазах лишь молчаливое одобрение.
Как коварно они это все подстроили! И ведь, как говорится, ничто не предвещало…. Ещё сегодня утром я была так блаженно, так безоблачно счастлива!
«О, - подумала я, - берегитесь – месть моя будет ужасна!».
И на следующий день я позволила им по полной программе насладиться тем, что в моем представлении означало слово «месть».

Началось с того, что я не вышла к завтраку – это они кое-как вынесли, но когда я точно так же проигнорировала обед – тут им уже стало совсем невмоготу. Стоя втроем перед моей дверью, они на разные лады упрашивали меня спуститься вниз и хоть чего-нибудь поесть. Я наотрез отказалась, категоричным воплем оповестив их, что объявляю голодовку.
В следующие полчаса они то ласково уговаривали меня, суля золотые горы, то бранили, грозя, что вообще больше никогда не позволят мне увидеться с Ginger (интересно, как он к этому отнесся?). Но я была непреклонна, деланно равнодушно заявив им: «Как хотите! От тоски по нему я загнусь ещё быстрее, чем от голода». Дядя взвыл, и через секунду я услышала дробный стук его шлепанцев по паркету – он сбежал, куда глаза глядят.
Оставшись вдвоем, тетя и Ginger решили применить другую тактику. Они стали выманивать меня из моей комнаты под предлогом того, что «Ginger сейчас уже уезжает, и неужели я не хочу его проводить?».
«Хорошо, - подумала я, видя насквозь их гнусные намерения. - Они думают, что, если им удастся вытащить меня из спальни, то они уж как-нибудь впихнут в меня хотя бы пару ложек чего-нибудь съестного. Как бы не так, обманщики!»
В тот момент, когда их ожидание под моей дверью достигло апогея, я вышла из комнаты - хмурая и злая.
- Идёмте, - сказала я, беря под руку утомленного долгими увещеваниями Ginger, - я вас провожу!
Тетя мигом рванула на кухню, а мы с ним спустились вниз.
Я хотела многое сказать ему: как я буду по нему скучать, что без него мне будет очень плохо, и что ему без меня тоже будет очень плохо, и что напрасно он принял это дурацкое решение об отъезде, и что, хотя я страшно злюсь на него из-за этого, но все равно очень сильно его люблю. Надеюсь, он все это прочитал в моих глазах, потому что сказать ему это мне не удалось: на горизонте появился успокоившийся при виде любимой племянницы дядя, а со стороны кухни уже неслась на всех парусах окрыленная несбыточной надеждой меня накормить тетя. Они решили, что раз я вышла из добровольного заточения, значит самое худшее уже позади. Наивные люди!
Месть, напомнила я себе, это блюдо, которое надо подавать слегка остывшим – тогда оно вкусней всего! И, взяв не ожидавшего этого Ginger за грудки и притянув к себе, я, одним глазом стараясь глядеть на дядю, а другим на тетю, поцеловала моего рыжеволосого героя таким страстным и проникновенным (в прямом смысле этого слова) поцелуем, что, видавший на своем веку всякое Ginger еще долго потом хватал ртом воздух и глядел на меня совершенно ошеломлённо.
Но его реакция была ничто по сравнению с реакцией дяди и тети: таких больших, выразительно круглых глаз и по диагонали вытянутых лиц мне больше никогда ни у кого видеть не приходилось. Это был мой абсолютный, стопроцентный триумф!
- Я приеду к вам на выходные, - сказала я, стараясь скрыть, что мне самой не хватает воздуха, и, помахав ему на прощание, быстро вышла из холла и поднялась к себе наверх, хорошо и от души хлопнув дверью. Этим я давала понять своим дорогим родичам, что наша с ними война ещё не окончена.

Ночью, не спящая от расстройства тетя, застукала меня около холодильника. Я одарила ее угрюмым взглядом и, прихватив с собой хлеб, масло и колбасу, гордо прошествовала мимо неё по направлению к своей комнате. От удивления она не нашлась, что сказать, но, видимо, поделилась увиденным с дядей.
Наутро он, обрадованный, что мое любовное томление все-таки не лишило меня здравого смысла и аппетита и, опасаясь, как бы ещё какая-нибудь шлея не попала под мою мантию, через дверь доброжелательно пообещал, что в субботу мы поедем к Ginger – осталось всего два дня потерпеть - и попросил, чтобы я уже выходила.
«От добра добра не ищут», - философски рассудила я и вняла его просьбе.
Видимо, моя выходка их немного продисциплинировала: никаких репрессивных мер они ко мне применить не пытались и в субботу, как было обещано, отвезли меня к Ginger.

глава двадцатая

Я не видела его всего два дня, но соскучилась так, будто это были две недели. На радостях взвизгнув и прижавшись к нему всем телом, я, по некоторым, довольно очевидным признакам, поняла, что и он тоже рад меня видеть.
Я на весь день прилепилась к нему как ракушка к днищу корабля, но его это ни капельки не тяготило. Казалось, его даже по-доброму забавляли мой совершенно блаженный вид и счастливое лепетание. Обняв меня одной рукой, он водил меня по дому, обращая внимание на то, что изменилось здесь с моего последнего визита.
Надо сказать, изменилось не так уж и много. Просто в некоторых комнатах появилась мебель, и сам Ginger, наконец-то, выбрал комнату, долженствующую отныне служить ему спальней. Вспомнив, какие мысли приходили мне в голову по поводу этого помещения, я густо покраснела и горячо одобрила его выбор. Честно говоря, мне было глубоко фиолетово, какая у него спальня – да хоть, шалаш! - лишь бы там нашлось местечко и для меня.
Эмоции переполняли меня, но выразить их ему пока совершенно не представлялось возможным: дядя и тетя, как церберы повсюду следовали за нами, громко делясь впечатлениями от увиденного и безапелляционным тоном высказывая свое профессиональное мнение. Без особого труда Ginger уговорил их остаться на ночь, а я предвкушающе вздрогнула: эти двое довольно рано ложатся спать.
- Даже не думай! – тут же раздался у меня над ухом тётин голос, и я снова вздрогнула, но уже от неожиданности: мысли мои она, что ли, читает?!


Той ночью природа явно вступила со мной в неафишируемый сговор.
Если днем температура в тени достигала 30-ти градусов по Цельсию (нормально для этого времени года), то ночью, подчиняясь не весть откуда взявшемуся циклону, она упала до 15-ти. Разразилась гроза. Август вообще время катаклизмов. Недостроенная вилла Ginger оказалась не готова достойно отразить такой удар: котельная ещё не функционировала, а в неплотно пригнанные рамы (о, халтурщик прораб!) задувал почти ураганный ветер. Где-то около часа ночи я почувствовала, что замерзаю под лёгкой простынёй.
Еще часа через два, дождавшись пока мои родственники, страдающие, как выяснилось, на любом новом месте бессонницей (предупреждать надо!), все-таки отбудут в объятия Морфея, и от долгого ожидания чуть не отправившись вслед за ними, я поскреблась в дверь спальни Ginger и упросила меня впустить, клятвенно пообещав, что не буду его домогаться.
- Господи! – изумился он, увидев меня, преувеличенно дрожащую, на пороге своей комнаты. - Ты что, не догадалась достать из комода плед и включить обогреватель?!
Чтобы доказать ему, что нет, не догадалась, я отчетливо клацнула зубами.
- Ну-ка, марш в постель! – распорядился он.
Я, донельзя огорченная, развернулась, чтобы уйти, про себя дивясь непостоянству его решений – то разрешает войти, то гонит!
- Стой! Ты куда? – остановил меня Ginger. - Не в свою, а в мою постель – у меня там нагрето.
О, святые небеса! Не заставив себя долго упрашивать, я рыбкой нырнула к нему в кровать, и затаилась там, подтянув одеяло к самому подбородку.
- Два индейца под одним одеялом никогда не замерзнут, - пробормотал Ginger, откидывая одеяло со своей стороны, - Секундочку! Ты помнишь, что обещала? – подозрительно глядя на меня, спросил он.
- Э-э-э….Всегда любить вас? – неуверенно предположила я.
Ginger переменился в лице.
- Ты обещала не донимать меня! – внушительно напомнил он, грозя пальцем.
- А-а…. Да. Хорошо, я не буду.
- Точно? – ещё раз пожелал удостовериться он. И, получив от меня утвердительный ответ и успокоившись, решительно лёг рядом.

В течение следующих полутора часов мы упорно притворялись друг перед другом, что крепко спим.
Хотя я и согрелась (Ginger был прав насчет индейцев), сон ни в какую не шёл ко мне – может быть потому, что теперь мне стало откровенно, мучительно жарко.
Лёжа меньше чем в полуметре от него, я испытывала танталовы муки и прислушивалась к его дыханию.
Дыхание было прерывистым.
Ага, так ты тоже не спишь! Притворщик!
Осторожно придвинувшись, я сунула руку под одеяло и, положила её на его причинное место. Как он подскочил!
- Ты что?! – воскликнул он, садясь в кровати. - Мы же договорились!
Повернувшись набок и подперев голову рукой, я недовольно сказала:
- Завязывайте делать вид, что спите. Вам тоже никак не уснуть.
- Ничего удивительного, - ворчливо ответил он, пристраивая подушку под спину и бросая на меня выразительный взгляд. - Это же абсолютно противоестественная ситуация, когда мужчина и женщина лежат в одной постели и не занимаются любовью.
- А кто был инициатором этой противоестественной ситуации?! – язвительно поинтересовалась я.
Он посмотрел на меня взглядом, в котором явственно читалось: «Пощади ты меня Христа ради!».
Тут ему в голову пришла гениальная идея:
- Слушай, а, может, ты уже пойдешь к себе? Ты ведь согрелась? – с надеждой спросил он.
Надежда - прекрасное, светлое чувство! Но я живо заставила его с этим светлым чувством распрощаться, безапелляционным тоном ответив: «Нет».
Ginger сник, а я с вожделением глянув на его обнаженный торс, не сдержалась и осторожно погладила его. Мой густоволосый возлюбленный тут же вскинул на меня глаза и предостерегающе покачал головой – он прекрасно помнил, что все наши с ним безумства всегда начинались с одного и того же, хорошо мной заученного действия.
- Господи, Ginger! – не выдержала я, - Кто из нас двоих девственник?! Честное слово, мне уже кажется, что это вы!
- Кто-то должен держать себя в руках. Ты забыла, что мы обещали твоим дяде и тете?
Я искоса взглянула на него, подрагивающего от сдерживаемой страсти: и это называется «держать себя в руках»?! Ну-ну…. Первый раз вижу человека, который с таким энтузиазмом стремился бы сам себе втереть очки.
- Послушайте, Ginger, - сжалилась я над ним, - давайте просто обнимемся и попытаемся уснуть. Ну, не смотрите на меня так - не буду я к вам приставать! Уже пять утра – даже для таких полуночников, как мы с вами, это чересчур.
Он неожиданно согласился. Видимо умаялся, ревностно охраняя мое целомудрие – вот бедняга!


Наутро под дверью нас поджидали плохо выспавшиеся дядя и тетя, исполненные мрачных предчувствий. Не найдя меня в отведенной мне комнате они, движимые безошибочным чутьем, направили свои стопы к спальне Ginger. Я оправдала их ожидания, оказавшись там.
- Вот честное слово, ничего не было! – сразу испуганно заявила я, глядя на сердитых родственников, подкарауливших меня в тот момент, когда я тайком выходила из комнаты, в которой меня по определению и быть не должно.
- Точно? – сурово нахмурив брови, спросил дядя, пристально вглядываясь в мои честные глаза.
- Ей-богу! – истово поклялась я и, как ни странно, он мне поверил.
Окончательно у меня отлегло от сердца, когда я увидела, что за завтраком они с Ginger беседуют, как ни в чем не бывало.
«Слава тебе, Господи!» – подумала я с понятным облегчением. В их власти было перекрыть мне кислород, раз и навсегда запретив встречаться с моей голубоглазой любовью. Другое дело, что тогда моими энергичными усилиями их собственная жизнь превратилась бы в кромешный ад.


Обещание, что я буду видеть Ginger, приезжая к нему на выходные, оказалось чисто условным. На самом деле, вышло так, что мы встречались с ним гораздо чаще. Мне неимоверно, сказочно повезло: Ginger появлялся у нас практически каждый день под каким-нибудь благовидным предлогом. Правда, он ни разу не остался на ночь, но мне было почти достаточно, примостившись рядом, просто влюблёно смотреть на него. Поигрывая его ладонью, я указательным пальцем рисовала на ней одной мне понятные знаки, пока он что-нибудь обсуждал с дядей и тетей. В их компании я почему-то особенно остро чувствовала его присутствие и, честно говоря, пребывала в состоянии, близком к Нирване.

глава двадцать первая

«Нет предела совершенству!», - решила я за три дня до моего дня рождения и, воспользовавшись временным отсутствием дяди и тети, попыталась самостоятельно покрасить свои длинные светло-русые волосы в ярко-рыжий цвет. Хорошо ещё, что для достижения задуманного я использовала оттеночный шампунь, а не какую-нибудь термоядерную краску.
…Наверное, судьба всё-таки в некоторые дни благоволила ко мне.
Неожиданно приехавший Ginger, увидев меня с волосами, перемазанными субстанцией, цветом напоминающей взбесившуюся морковку, пришел в ужас и, схватив меня за руку, без лишних слов отволок в ванную и сунул под струю воды. Взяв первый попавшийся шампунь, он очень чувственно помыл мне голову, приговаривая, что надо быть чрезвычайно легкомысленной юной особой, чтобы отважиться на такое безрассудство (на самом деле, он говорил совсем другими словами – через одно непечатными, - но общий смысл я передала верно).
Высушив волосы и посмотрев на себя в зеркало, я похолодела – результат превзошел самые смелые мои ожидания. В свою очередь глянув на меня, Ginger вроде как даже побледнел под своим загаром, и, схватив коробку с краской, стал судорожно читать аннотацию.
- Не дрейфь, котенок, - сказал он с облегчением, - тут написано «смывается через 6-8 раз». Сейчас помоем ещё, потом завтра вымоешь их два раза и послезавтра два раза – ко дню рождения должно отмыться.
«Надеюсь, - подумала я, - Не хотелось бы на собственном празднике поражать воображение гостей волосами цвета спелого апельсина».

Через два дня я позвонила Ginger и, самозабвенно всхлипывая, сообщила ему, что нет на свете средства, способного отмыть этот чёртов оттеночный шампунь, что я помыла голову уже раз десять, а всё равно похожа на светофор, и что битва за красоту с этим шедевром американской химической промышленности мной проиграна.
Когда дядя с тётей вернулись и увидели, чего можно порой достичь, если пойти на поводу у невинного желания стать лучше, им обоим стало плохо. Видя, что я сейчас разревусь, тётя принялась неискренне убеждать меня, что этот цвет мне очень даже ничего. Лицемерка!
Не таков был приехавший сразу после моего истеричного звонка Ginger. Он мужественно снес тот факт, что, несмотря на все старания, голова его «котёнка» по-прежнему сияет ядрёно-оранжевым светом. Предварительно поговорив с кем-то по телефону, он усадил меня, находящуюся уже на грани отчаяния, в машину, и отвез в салон, в котором стригся сам, и в котором мне как-то пришлось изведать столько неприятных минут. Там он, держа меня сзади за плечи (боялся, что я убегу, что ли?), сдал с рук на руки парикмахерше (слава богу, не той, что стригла его в прошлый раз) со словами:
- У этого чуда природы завтра день рождения - сделайте все возможное, чтобы она снова стала похожа на нормального человека, - и, видя ее сомнения, убежденно добавил:
- Вообще-то, она - красотка!
Я покорно отвечала на вопросы, которые задавала мне моя предполагаемая спасительница: какой у меня природный цвет волос, какой краской красилась, и какой цвет хочу получить теперь. На последний вопрос я с испугом ответила, что хочу обратно свой естественный цвет – не надо мне никакого другого! Она снисходительно улыбнулась и больше ни о чем не спрашивала.
Через четыре часа я вышла из салона, будучи хороша ослепительно и незабываемо. Уж не знаю, что эта волшебница сделала тогда с моими волосами - но только они, цветом став, как прежде, казались теперь чуточку гуще, чуточку ярче, и как будто бы немного длиннее.

глава двадцать вторая

К вечеринке в честь моего восемнадцатилетия я начала готовиться с раннего утра. Первым делом я загнала себя под душ. В то время я не очень-то утруждала себя мытьем. Мои отношения с водой и мылом были несколько запанибратские. Единственное, что я тщательно и с охотой мыла, это волосы.
Такое пренебрежительное отношение к чистоте выводило из себя сверхчистоплотного Ginger. Если ему казалось, что я недостаточно помыта (а казалось это ему не так, чтобы редко), он, когда наши отношения уже достигли определенной стадии, решал эту проблему по-своему: молча брал меня за локоть (а если я упиралась, то попросту поднимал и перекидывал через плечо) и, не церемонясь, тащил в душ.
Именно об этом я и размышляла, ожесточенно надраивая себя мочалкой: почему он так непримирим в том, что касается мытья? У каждого свои недостатки. У него, между прочим, тоже был свой пунктик: Ginger не брил подмышек. Вот так, не брил и все! Но я то его за это не осуждала и не хваталась за бритву, чтобы соскоблить это его шерстяное рыжее безобразие!
Я вышла из душа только тогда, когда ощутила себя самым чистым человеком на планете.
«Вечером еще помоюсь, - подумала я, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. - Вечером мне такое предстоит, что нужно быть идеально чистой. О, что мне предстоит!».

Весь день я была как на иголках, и некому было меня успокоить: тетя была поглощена последними приготовлениями, дядя куда-то уехал, подмигнув мне – думаю, за подарком. А Ginger вообще не было в городе. Но накануне вечером я взяла с него обещание, что к моему празднику он уже стопроцентно вернется. Вот так, у меня день рождения, и никого рядом - даже, чтобы поздравить!
Я в каком-то ступоре слонялась по дому, натыкаясь на предметы, и в то же время меня до костей пробирал мандраж - неприятное состояние, как перед экзаменом.
Ближе к вечеру я повеселела: события стали развиваться гораздо праздничнее и динамичнее. Оказывается, ездивший незнамо куда дядя, привез мне платье – предмет моих вожделенных мечтаний и камень преткновения наших с тётей взглядов на моду и приличия. Дело вот в чем: пару недель назад мы с ней заехали в один довольно шикарный магазин, и там я присмотрела себе потрясающее платье – черное, короткое, без рукавов, спереди закрытое до горла, но зато сзади… Сзади оно оставляло спину открытой чуть ли не до поясницы, в общем - совершенно фантастическое платье! А раз присмотрела, то и примерила, и оказалось, что оно изумительно на мне сидит – я даже не ожидала, что вещь может так украсить. А раз украсило, значит надо срочно его купить – и вот тут-то я столкнулась с тем, что тётины представления о моде для подростков сильно отличаются от моих. Она решительно заявила, что носить такое платье в моем нежном возрасте – верх неприличия, и что пока они с дядей платят за мою одежду, она не позволит мне выряжаться как проститутке. И хотя дядя платье одобрил, сказав, что «оно в общем недурненькое», из магазина мы ушли с пустыми руками, а я ещё и с заплаканным лицом.
И вот, о чудо из чудес!
Инициатива этой покупки, безусловно, исходила от дяди – несмотря на то, что мы с ним постоянно жарко и темпераментно ссорились, всё же он нередко меня баловал - иногда, даже тайком от тети. Правда, в этот раз он действовал открыто, просто упрямо настояв на своем. Именно благодаря его упрямству я теперь имела возможность щеголять в этом сногсшибательном наряде на вечеринке. Тётя, услышав это, закатила глаза, но потом, подумав, сказала: «Делай, что хочешь!», и даже позволила мне выбрать подходящие украшения из своих запасов – серьги и массивный браслет. Когда я это все примерила и вышла им показать, они долго молчали, а потом дядя сказал с чуть заметной грустью: «Да… Девочка-то уже взрослая!».

Ближе к назначенным семи часам начали активно подгребать гости. Всего приглашенных было двадцать человек, при чём, только четверых пригласила лично я – одним из них был тот самый Фил, который теперь смотрел на меня как кот на сырую печенку и каждый раз, когда я проходила мимо, норовил обнять – слизняк! Остальные, опрометчиво явившиеся в качестве гостей, были приглашены дядей – это были в основном его коллеги по бизнесу, и я их совсем не знала.

Собирая с приехавших дань в виде подарков, я тревожно поглядывала на часы. От постоянной приветственной улыбки у меня начало сводить челюсти, а в душе росло и зрело раздражение: все гости здесь, но где же тот единственный, кого я действительно хотела бы сейчас видеть?
К десяти вечера, перетанцевав почти со всеми приглашенными лицами мужского пола (далеко не все из них твердо держались на ногах и сохраняли необходимое для танца вертикальное положение), я позволила наконец чётко оформиться мысли, которая зародилась у меня еще пару часов назад, и которую все это время я упорно гнала: меня гнусно предали! Уже десять – где этот голубоглазый злодей, этот рыжий совратитель невинных девочек?! Не приехал! Не позвонил!! Какая низость!!!
Чувствуя настоятельную потребность остаться одной, я незаметно ушла к себе наверх. И там, бросившись на кровать прямо в своем прекрасном платье, и уткнувшись носом в подушку, обстоятельно и от души предалась отчаянию.
Восемнадцать бывает только раз в жизни. Я так ждала, так ждала этого дня, и вот, пожалуйста – дождалась! Так подло поступить со мной, разрушить все мои планы – о, обманщик! Где же на свете справедливость?!
…Кто-то вошел, и я подумала, что тётя пришла меня проведать. Я решила из-за неё не отвлекаться и продолжила жалеть себя, обильно увлажняя подушку слезами, когда кто-то голосом, мало похожим на тётин, сказал: «Happy birthday»… И чьи–то то губы (тоже, вряд ли тётины) поцеловали меня за ухом.
«Есть бог на небе! - благодарно подумала я, бросаясь на шею к Ginger и от нахлынувшей радости душа его в объятиях, - Все-таки приехал!».
- Моя машина сломалась, - счастливо улыбаясь, объяснял он. - Представляешь, заглохла, а вокруг ни души. Пока я с ней ковырялся, успел весь вымазаться, а видела бы ты, каким красавцем я к тебе выехал!
- Вы всё равно красавец, правда, местами чумазый, - сообщила я ему, восторженно оглядывая его с головы до ног и хлюпая носом – остаточное явление моего недавнего расстройства.
Он от души рассмеялся и сделал мне «уточку», шутливо зажав между пальцами мой нос.
- Гости ещё не разошлись? Нет? Тогда, если ты не против, я сначала умоюсь, а потом мы вместе спустимся вниз. Подождешь меня? – спросил он, направляясь в мою ванную.
Я кивнула головой. Вдруг он остановился на полдороге и, прищурив глаза, вкрадчиво сказал:
- А ведь я толком ещё не поцеловал именинницу, - и двинулся обратно ко мне.
Я выставила вперед руки и запротестовала:
- Нет, только после того, как отмоетесь. Вы же на шахтера похожи! Испачкаете мне платье, - сказала я, забывая, что еще минуту назад сама тесно прижималась к нему.
- Ну, оно все равно черное, - засмеялся он, пробегая взглядом по моему наряду.
Внезапно перестав смеяться, он с изменившимся выражением лица уставился на меня.
- Господи! Каким шантажом тебе удалось заставить их купить такое? – удивленно спросил он, имея в виду моё платье, дядю и тётю.
На мгновение я решила, что ему не нравиться, как я выгляжу, но потом, присмотревшись к выражению его глаз, я воспряла духом и, развернув плечи, дерзко спросила:
- Мне идёт?
По его глазам и так было понятно, что идёт, но мне было интересно, в какие слова будет облечено его одобрение.
- Потрясающе! – сказал он, взглядом лаская мои ноги. - Ну-ка, повернись - хочу посмотреть, как там сзади.
«О, - подумала я, - там вас ждет сюрприз! Сзади оно ещё интереснее, чем спереди!».
- Очень смело! – восхищённо прокомментировал он, когда я, повернувшись, продемонстрировала ему свою открытую почти до попы спину. - Тебя ещё никто из гостей не пытался изнасиловать?
- Каждый второй! – гордо ответила я, сияя глазами.
- Я так и думал, - кивнул он, - Тебе нужна защита. Сейчас я все-таки умоюсь, и можешь использовать меня в качестве личного телохранителя.
«Спасибо, конечно, - подумала я, - но, если можно, я бы хотела использовать вас в другом качестве».
Щеки у меня горели неестественным румянцем, глаза блестели нервным блеском, руки подрагивали мелкой дрожью – на лицо прямо-таки хрестоматийные симптомы оглушающей влюбленности.

глава двадцать третья

Гости разошлись где-то за полночь – по моим меркам, не так уж и поздно – могли бы еще остаться. С приездом Ginger у меня резко улучшилось настроение, и я теперь хотела песен и веселья до утра. Мои желания в данном случае полностью совпадали с желаниями приглашенного народа. Может быть, в чьих-то домах гости и ведут себя тихо, но только не в нашем доме и только не наши гости. Изрядно подвыпившие они разве что хороводы не водили и веселились до упаду – некоторые в прямом смысле этого слова.
Воспользовавшись тем, что дядя занят, ублажая своих не на шутку разошедшихся коллег, мы с Ginger под шумок распили бутылку шампанского за мое здоровье.
Очень скоро я заметила, что мои глаза каким-то странным образом съезжаются на переносице. С речью тоже было что-то не так, судя по тому, как передразнивал ее Ginger. На него самого шампанское оказало не такое заметное действие: он просто пришел в более приподнятое расположение духа и решил научить меня танцевать правильно, а то, видите ли, я все время пытаюсь вести.
И кто-то еще утверждает, что шампанское – безобидный шипучий напиток!
Оттеснив могучим плечом в стельку пьяного Фила, громко и не совсем членораздельно выражавшего недовольство по поводу моего долгого отсутствия, мой возлюбленный, по-хозяйски обхватив меня за талию, наглядно продемонстрировал, что в его понимании значит «танцевать правильно».
Наш страстный танец был чем-то средним между танго и румбой, возможно даже с элементами пассодобля.
Надо сказать, зажигали мы с ним хоть и не совсем верно в плане техники, зато весьма пылко и артистично. Восхищаясь многогранным талантом Ginger и робко дивясь собственному, непонятно откуда взявшемуся, я прижималась к моему невероятному партнеру всем телом и старалась не обращать внимания на тётю, которая, стоя неподалеку, единственная из всех осуждающе качала головой.
«Плевать, - пьяно подумала я, - сегодня мне всё можно!». И хотя тётя так явно не считала, она решила не вмешиваться.

Около часа ночи, когда последний гость был усажен в такси и отправлен восвояси, Ginger спохватился, что забыл подарить мне мой подарок. Разжигая мое, и без того неплохо горящее, любопытство, он нарочито медленно сходил к своей машине и принес оттуда маленькую коробочку. В коробочке был бархатный футляр, а в футляре браслет. И хотя Ginger оказался в выборе подарка не слишком оригинален (помимо него браслеты в тот день мне подарили еще двое), тем не менее, он был очень, просто непозволительно, неприлично щедр! Это был браслет от Тифанни - сложного плетения золотая цепь с подвеской в форме небольшого шарика, сплошь усыпанного мелкими бриллиантами - не браслет, а сбывшаяся мечта! От избытка чувств я, еще находясь во хмелю, жарко поцеловала дарителя, давая понять, как он мне угодил.

Дядя не раз говорил, что дай мне палец – я откушу руку.
Несмотря на то, что я была очень довольна подарком Ginger, мне хотелось получить от него кое-что ещё – то, на что я так долго вынашивала вполне конкретную надежду, и строила грандиозные, почти наполеоновские планы.
Когда я, потупив взор от неизвестно откуда взявшейся скромности, озвучила свои заветные желания Ginger, он, иезуитски улыбаясь, сказал, что всему должно быть свое время. И что в мой день рождения он мне дарит подарок, а вот в его, которое будет через восемь дней - уже я. Я ушам своим не поверила. Не может быть, чтобы он захотел сыграть со мной такую злую шутку!
Всё это время я жила ожиданием. Надежда на вполне определенные действия с его стороны красной нитью проходила через все мои с ним и без него проведенные дни и ночи. А теперь получалось, что ещё восемь дней мне придется терпеть свою, успевшую надоесть мне до зубовного скрежета, девственность?! Да он просто инквизитор!
Решительно последовав за ним в его комнату (ту, в которой он жил до своего отъезда и в которой теперь собирался провести еще одну одинокую ночь), я, чувствуя себя змеем-искусителем, совращающим праведника, все же предприняла попытку уговорить его не тянуть и сделать прямо сейчас то, на что даже дядя и тетя, пусть и скрепя зубами, но все же дали не так давно свое согласие.
От взгляда, которым он посмотрел на меня, мог бы расплавиться лед на Аляске, но Ginger, тем не менее, остался непоколебим в своем решении. «Я хочу, чтобы было что-то, что бы я мог предвкушать. Понимаешь?» – сказал этот соблазнитель, раздеваясь с явным намерением лечь спать - при чем опять без меня.
Как не понять!
«Наверное, ему просто нравится дразнить меня», - отчаянно подумала я, глядя, как он, закинув руки за голову, потягивается всем своим сильным, совершенно сложенным телом.
Я чуть не умерла от сокрушительного желания вот прямо сейчас, сию секунду проложить по этому, рыжей шерстью изрядно заросшему великолепию дорожку поцелуев. Начать где-нибудь под рёбрами, затем, не пропуская ни миллиметра восхитительно загорелого тела, спуститься нежными губами к мускулистому животу и закончить значительно, значительно ниже… Услужливое воображение рисовало и подсовывало мне захватывающие картины того, чем бы мы сразу после этого могли с ним заняться. Картины были одна интереснее другой.
Но он - совершенно обольстительный - устало раскинувшись полураздетым на кровати, тревожа и стимулируя моё пылкое воображение, на все мои недвусмысленные просьбы упрямо говорил «нет», и был невероятно, безнадежно недосягаем.
Вот облом!
Жаль, конечно, но восемь дней, в конце концов, не вечность – можно и подождать. Лишь бы он не придумал ещё каких-нибудь отговорок: не захотел, к примеру, приурочить мою дефлорацию к Празднику урожая или к следующему Дню Независимости.
Я поделилась своими опасениями с Ginger.
- Нет, детка, столько я точно не выдержу – так что, можешь не волноваться! – рассмеялся он и почти меня успокоил.
В душе уже смирившись с неизбежным, но ещё с надеждой на чудо, я спросила, нельзя ли мне его хотя бы поцеловать на ночь - узнала, что нельзя, и тяжело вздохнув, признавая себя побежденной, отправилась спать в гордом одиночестве.
Выйдя из спальни Ginger, я наткнулась на стоящих как на посту дядю и тетю, усиленно делающих вид, что они тут просто так встали постоять.
- Вольно! - буркнула я, едва взглянув на них. – Ничего не было, можете расслабиться.
По взгляду, который кинул на меня дядя, я поняла, что он сомневается: так ли уж я нравлюсь Ginger?
Честное слово, я и сама уже в этом сомневалась.

Пол ночи лежа без сна, я злилась на Ginger за то, что он, так и не вкусив, отверг бело-розовый зефир моих полудетских грёз. Его категоричный отказ заставил меня задуматься, а почему, собственно, я так одержима желанием спать с ним? Физиология физиологией, но я сильно подозреваю, что больше всего меня раззадоривала его сдержанность. Если он горел – то спокойным пламенем, без вспышек и всполохов обжигающей африканской страсти. И именно это и делало его таким притягательным – его хотелось завоевать. Человеку вообще свойственно страстно желать то, чего он не может получить. Несмотря на малолетство, эта черта уже проявлялась в моем характере, и чем больше он мне отказывал, тем нужнее и желаннее становился.
Разложив все по полочкам и проанализировав, я немного успокоилась – всегда приятно найти причину того, что тебя гложет. Я уже теряла связь с реальностью, когда совершенно не признающая разницы во времени мама вырвала меня из полусна своим звонком. Около двадцати минут она, не считаясь с расходами и моими протестами, в самых оптимистичных тонах расписывала прелести грозящего мне по возвращении на родину иняза.
«Чур, меня» - подумала я, кладя трубку, и как только погрузилась в неспокойный сон, мне явился призрак института и жестоко мучил меня до самого утра.

глава двадцать четвёртая

… - Пойдете купаться? – неохотно предложила я Ginger, задумчиво прикидывая, что бы такое могли значить по утру этот его отрешенный взгляд и загадочно сомкнутые губы.
Они с дядей после завтрака собирались ехать к нему на виллу – что-то там надо было исправить в интерьере, и это что-то было по дядиной части. Но вместо этого, оба в каком то сонном оцепенении сидели на диване, и я решила их немного расшевелить. По крайней мере, одного из них.
- Нет, мне что-то не хочется, - рассеяно ответил Ginger, думая о чем-то своем.
Откровенно говоря, я не особо расстроилась. Наверно впервые за все время нашего знакомства я не рвалась с маниакальным упорством находиться рядом с ним – сама не знаю, почему. Я вроде не злопамятна.
Это конечно святотатство, но мне даже показалось, что он как-то подурнел за ночь: чуть резче обозначились морщинки вокруг глаз, чуть ярче проступили веснушки, а глаза напротив помутнели и наводили на мысль о скверного качества бирюзе, ночах без сна и разнузданных оргиях. Впрочем, все в тот день были сами на себя не похожи. Тетя была совсем неразговорчива, дядя хмурился и ворчал больше обычного, а я кисла и стойко боролась с подступающей тошнотой - вот они, результаты веселой вечеринки! Я уже давно заметила одну закономерность: стоит хорошо провести время – посмеяться от души, так, что болят бока и не вздохнуть, или просто быть доброй и ласковой со всеми, пребывая в состоянии эйфории – и на следующий день будешь расплачиваться поганым настроением, дурными новостями, возможно, слезами и - как следствие - опухшим лицом.
Мучимый похмельем дядя тут же занял оборону:
- Лучше бы что-нибудь почитала, чем торчать весь день у бассейна, - недовольно проворчал он.
- Я и так читаю за всех своих сверстников, - огрызнулась я и осчастливила присутствующих полным списком прочитанных мною книг. В этом списке мелькали нежно мною любимые Кортасар и Мюриэль Спарк; «Римлянка» Моравиа, «Превратности метода» Алехо Карпентьера (у дяди глаза на лоб полезли – он про такого и не слышал); Селенджер, Теннеси Уильямс (который мне не понравился), Хемингуэй и его «Острова в океане»; «Тропик рака» Генри Миллера («что?! где ты его взяла?»), я пожалела дядю и не стала говорить, что и «Тропик Козерога» тоже. После Миллера реакция дяди на Набокова была не такая интенсивная, на что я и рассчитывала. Пио Бароха («господи, а это ещё кто такое?»); Гарднера я пропустила (хотя он мне и нравится, особо тут хвастаться нечем), но зато Фицджеральд, Ремарк, Моэм и Цвейг. Когда я дошла до Кальмана Миксата, дядя уже серьёзно жалел, что затронул эту тему – Миксат его, полагаю, доконал. (Он не знал, как ему повезло – впопыхах я забыла про Адольфо Биой Касареса и Акутагаву Рюноске – не дай мне, бог, ещё раз прочитать произведения последнего!).
Оглашая свои достижения, я одним глазом посматривала на Ginger. Он глядел на меня как-то недоверчиво.
- А вы что думали, я неуч? – прервавшись на полуслове, поинтересовалась я, правильно истолковав выражение его лица.
Немного замешкавшись, видимо, раздумывая, а не соврать ли, он все же пересилил себя и честно ответил: «Вообще-то, да».
Я, оскорбленная, с шумом втянула в себя изрядную порцию воздуха, и, не выпуская ее назад (чтобы не наговорить гадостей, о которых потом буду жалеть), гордо развернулась и, испепелив Ginger взглядом, вышла из комнаты.
Вот нахал! Это ведь только из-за него я уже третью неделю мучаю несчастную Франсуазу Саган с её «Здравствуй, грусть!» - обычно, мне такого чтива и на один вечер не хватает. «Надо вернуться и добить их полным собранием сочинений Чехова, Горького и Достоевского!» - зловредно подумала я, но делать этого не стала – пусть себе живут.
Понятно, от сознания того, что Ginger оказывается все это время считал меня непроходимой дурой, мое настроение не улучшилось. А что он себе воображал?! Мама у меня переводчица, папа тоже существо интеллигентное и образованное, а яблоко от вишенки недалеко падает – я же их дочь…. Пусть лучше ознакомится с трудами Мичурина и Вавилова – рыжий зазнайка!


Послонявшись меланхолично у себя по комнате, и поняв, что заняться мне здесь абсолютно нечем, без особой радости я перебрала вчерашние подношения, и, выудив из общей кучки подарков браслет, подаренный Ginger и нацепив его на руку (мне хотелось, чтобы он видел, что мне дороги знаки его внимания) снова спустилась вниз, легко перепрыгивая через две ступеньки. Я собиралась все-таки искупаться. Ginger не хочет, ну и не надо - утону одна.
Но тетя нарушила мои немудреные суицидальные планы, окриком развернув меня, когда я была уже на террасе.
- Сделай милость, отнеси им попить, - попросила она, нагружая меня кувшином с апельсиновым соком.
Дядя и Ginger после вчерашнего видимо томились жаждой.
Захватив по пути стаканы, я пристроила это все на поднос и понесла в гостиную. Уже взявшись за ручку двери, я услышала их голоса и вдруг замерла как соляной столб – они говорили обо мне.
Нет, то, что они обсуждали мою бесподобную внешность это ещё ничего - обычный мужской треп. Но вот, скажите пожалуйста, кто им дал право на это:
…-У нее прямо-таки азиатский темперамент. Такая вспыльчивая и несдержанная – мне аж страшно иногда делается, честное слово! Впрочем, столько кровей в ней понамешано, что и не удивительно. А может это связано ещё кое с чем… – намекнул дядя и, ободрённый вниманием и откровенным любопытством Ginger, тут же в двух словах изложил свою теорию, проведя параллель между моим девиантным поведением и определёнными днями в конце каждого месяца, когда ко мне в целях самосохранения лучше вообще было не подходить.
Как мне стало обидно!
Вслед за обидой пришло возмущение, а вслед за возмущением волной накатила ярость. Но, может быть, Ginger вступится за меня?
…- На редкость демоническая натура! – вторил дяде Ginger. - Наверно, она будет очень хороша в постели: горячая, страстная… - мечтательно добавил он, и я почувствовала себя насекомым, которого препарируют два энтомолога.
Дядя фыркнул.
- Можно подумать, ты этого ещё не выяснил! - недовольно сказал он и прибавил ещё что-то про мое ослиное упрямство и про то, что мою бы энергию да в мирное русло, но я уже не слушала. Кровь пульсировала у меня в голове, а в ушах противно шумело.
Как спокойно они меня обсуждают – все мои достоинства и недостатки!
Ну, держитесь!

- Ваш сок, - сказала я, входя в комнату.
Мужчины тут же замолчали. У-у, заговорщики!
- Я всё слышала, - злорадно сообщила я им.
- Что «всё»? – испуганно спросил Ginger, переглянувшись с дядей.
- Всё! Про мой жгучий взгляд и азиатский темперамент, и про то, что я, должно быть, хороша в постели. Хотите проверить? Нет проблем! Идемте, - я кивнула головой в сторону лестницы, - дядя подождет. А то хотите, обслужу вас а ля Кэти прямо здесь…
Вывести уравновешенного Ginger из себя задача не из легких, но я с ней блестяще справилась: смело посмотрев ему прямо в глаза, я увидела, как два мрачнейших беса грозят мне оттуда раскаленными докрасна вилами. Но Ginger быстро обуздал своих демонов.
- Хорошо, давай прямо здесь, - бесстрастно сказал он, поудобнее усаживаясь в кресле.
Мне очень хотелось взять над ним верх, но я не учла некоторых особенностей его характера.
- Что, давай? – растерялась я.
- Обслужи меня, как обещала. Или ты передумала? – он явно был уверен, что я сейчас засмущаюсь и позорно проиграю ему в эту рискованную игру.
Бедный Ginger! Он не знал, что по части совершения экстравагантных поступков в состоянии слепой ярости всем остальным до меня, как до звезды.
«ОК, - с холодным бешенством подумала я, - ты этого хочешь, ты это получишь!».
Вызывающе глядя ему в глаза, я подошла к нему и решительно опустилась на колени, оказавшись как раз между его ног.
- Господи! – всполошился дядя, - ты…ты что это делать собралась? Вы что оба, с ума посходили?!
Я и ухом не повела.
- Останови ее! – потребовал он у Ginger.- Запрети ей это делать!
Ginger не шелохнулся, еще надеясь, что я сдамся и отступлю.
Мне же в таком состоянии было море по колено.
Хладнокровно так, как будто делала это неоднократно, я расстегнула ему брюки, и, в последний раз бросив на него взгляд, в котором он должен был прочесть звериную отвагу и решимость идти до конца, занялась исполнением опрометчиво обещанного.
…Сказать, что это было неудобно – это ничего не сказать. «И чего только люди не выдумают!» – возмутилась я про себя, ни на секунду не забывая, что доказываю Ginger свое превосходство.
Присутствовавшего при этом дядю раздирали взаимоисключающие желания - он не знал, на что решиться: то ли оттащить меня от Ginger, то ли досмотреть этот откровенный спектакль до конца. Он, конечно, не подозревал, но вообще-то однажды я уже пробовала свои силы в этом занятии. Правда тогда я переплевалась и спешно его бросила. Как это не смешно звучит, позднее, с полного одобрения Ginger, я несколько раз тренировалась на бананах. Но только я оказалась не готова к финальному салюту – бананы, знаете ли, никогда не выстреливали какой-то странной на вкус гадостью мне в рот. Я с честью выдержала это испытание, мужественно проглотив нечто, вкусом и запахом напоминающее акацию, и не позволила ему выйти назад, хотя оно и пыталось.

Пока я трудилась над ним, Ginger не проронил ни слова – я, естественно, тоже.
Наше противостояние закончилось как раз в тот момент, когда травмированный увиденным дядя окончательно перестал владеть собой и начал с криками бегать по комнате.
- Ну, как, понравилось? – холодно спросила я Ginger, поднимаясь с пола и тыльной стороной ладони вытирая губы.
- Да.
- Все так, как вы себе представляли?
- Угу.
- Рада, что не разочаровала вас, - сказала я и, развернувшись, вышла из комнаты, оставив Ginger отдуваться перед дядей за нас обоих. Я мстительно радовалась, представляя их разговор. Ничего, в следующий раз они десять раз подумают и двадцать раз за дверь выглянут, прежде чем сплетничать!
То, что я это проделала на глазах у дяди, меня не очень смущало – у него и так уже не осталось на мой счет никаких иллюзий. Я жутко злилась на них обоих. Эти два скарбёзника не только обсуждали мой знойный темперамент (что ещё как-то можно было выдержать), они обсуждали мои критические дни! (Которые, надо сказать, протекали всегда очень тяжело: в эти склочные периоды, когда ПМС окончательно крепчал, мне часто хотелось кого-нибудь убить, как пишут в газетах, «с изощренной жестокостью»). Но они-то в этом что понимают?! Дилетанты! Естественно, меня это выбило из колеи и довело до невменяемого состояния. А то, что я дала выход своей неконтролируемой ярости таким оригинальным способом, так это они сами меня вынудили! Пусть считают, что это моё ноу-хау! Ещё легко отделались.
Все это я выложила пребывающей от услышанного на грани обморока тёте, наивно рассчитывая на её поддержку и понимание. Не получила ни того, ни другого.

Заперевшись у себя в комнате, я немного поостыла, и вскоре моя маленькая месть перестала казаться такой уж маленькой. Я уже не была уверена, что она эквивалентна нанесенной мне обиде – пожалуй, я слегка переборщила. На смену моему всё оправдывающему негодованию пришло смущение, а вслед за смущением стыд жгучей краской залил мои щеки. «Какой кошмар! Что же я наделала!» – с запоздалым раскаянием подумала я, и мысленно собралась с силами, чтобы отразить возможный натиск оскорблённой стороны.
Но время шло, а никто ко мне не рвался, колотя ногами в дверь, никто не орал, и я подумала: авось, обойдется, и оправившийся от увиденного дядя не прибьет меня на месте и не отправит незамедлительно, пинком придав ускорения, на родину - в ласковые объятия моих родителей.


глава двадцать пятая

Конечно, я понимала, что меня ждет неминуемая кара. Главным образом, меня пугало, в какую причудливую форму возмездия может вылиться вполне оправданный гнев Ginger. Я всего ожидала: что он никогда больше не захочет меня видеть, было самым страшным из списка предполагаемых последствий. Но уж я никак не думала, что наказание будет настолько суровым: меня отправили к нему жить.
Дядя сказал, что он уже видел самое страшное; что нервы у него, благодаря мне, ни к черту; и что пусть теперь перспектива лечения у невропатолога грозит Ginger - этому растлителю, а он, дядя, умывает руки и собирается три недели (именно столько нужно, чтобы восстановить его пошатнувшееся психическое здоровье) спокойно отдохнуть – я так поняла, что от меня.
В принципе, дядя рассчитал правильно: Ginger теперь смотрел на меня с отвращением, явно забыл, что я ему нравлюсь, и можно было ожидать, что как только представится возможность, он задаст мне перцу – именно этого жаждала оскорблённая дядина душа.
Хорошо взбешенный мною Ginger выслушал это решение без энтузиазма, но, признавая дядину правоту и наверняка лелея планы мести, спорить не стал.
На следующий день я со всеми своими манатками и с твердым намерением подарить ему себя, переехала в его дом, ног не чуя под собой от счастья.
Рано радовалась – как и рассчитывал дядя, «папочка» Ginger оказался неожиданно строг!
Первые дни моего пребывания на новом месте запомнился мне бесконечной чередой ссор и взаимных упреков. Он ругал меня за мою безобразную выходку, называя отбившейся от рук девчонкой, которую мало пороли в детстве, и грозил наверстать упущенное. По собственному опыту уже зная, что у Ginger слова редко расходятся с делом, я быстро спрятала все его ремни и два раза униженно попросила у него прощения. Но его каменное сердце не смягчилось. Бить он меня не стал, но почти не разговаривал со мной.
Когда мне надоело быть половичком под его ногами, я вспомнила, что такое гордость и показала зубы. Он отреагировал мгновенно, в ультимативной форме заявив мне, что или я беспрекословно слушаюсь его и выполняю все его требования (список требований прилагался – ничего из ряда вон, но…), или он отправит меня обратно к дяде. Расставаться с ним никак не входило в мои планы, и я немного присмирела.
Ginger не дядя, на него особо не покричишь – это я уяснила себе сразу. Я гадила ему по тихому: найдя в каком-нибудь журнале его фотографию, я мстительно подрисовывала ему недостающие детали – кокетливые рожки и хвост. Моя маленькая вендетта!
Он же сводил со мной счеты по полной программе, и естественно просто не мог отказать себе в удовольствии затронуть тему мытья.
Вытащив откуда-то заплесневелый фолиант, явно представляющий библиографическую ценность в силу своего почтенного возраста, он с выражением зачитал мне отрывок, в котором больной на всю голову автор пытался убедить читателя, что «чистота и непорочность – лучшие друзья девушки».
«Очень актуально, – мрачно подумала я, – особенно, про непорочность».
Апофеозом его придирок стало то, что он заставил меня убирать свою постель, зачем - непонятно, ведь поддержанием порядка в доме занималась приходящая прислуга. Два утра подряд, стоя надо мной точно палач над приговоренным, он внимательно следил, как я заправляю одеяло и взбиваю подушки.
Я, было, совсем затосковала, решив, что безоблачные дни канули в Лету, когда Ginger неожиданно опомнился. В созданном им самим образе он пребывал три дня, а помирились мы с ним в постели – быстро и страстно. Он вдруг вспомнил, что я гожусь не только для того, чтобы меня строить и муштровать как новобранца.


Я чувствовала себя его любовницей еще задолго до того, как по-настоящему ею стала. Ничего удивительного, учитывая, что мы с ним испробовали на практике весь спектр различных, порой весьма откровенных ласк. Единственное, что мы себе не позволяли до сих пор, это проникновения (кто-нибудь знает, как выразить это на бумаге, чтобы самой себе не показаться пошлой?).
Ginger сдержал обещание - это случилось как раз в его день рождения. Возложенную на него почетную миссию он исполнил виртуозно и с большой охотой. Тут уж мне досталось по полной все то, о чем я так мечтала, когда он жил у нас и был тверд и неприступен, как скала Гибралтар.

Хотя я вдоль и поперек изучила его тело, когда я почувствовала тяжесть этого тела сверху, я, признаюсь, струсила. К чести Ginger надо сказать, что он меня не торопил, давая привыкнуть к новым ощущениям, и был очень ласков и осторожен. Убедившись, что ничего особо страшного не происходит, я успокоилась и даже слегка преувеличила испытываемый дискомфорт, чтобы он оценил, насколько громадна приносимая мной жертва.

…Кто сказал, что если любишь мужчину, то в первый раз больно не будет?!
Убить подлеца на месте! Всё это враки!
Когда моего терпеливого возлюбленного окончательно проняло, и он перестал сдерживаться, больно стало так, что нужда что-либо преувеличивать отпала сама собой. Отталкивая его обеими руками, я клялась себе, что это было в первый и последний раз, и что, пожалуй, я даже готова терпеть под боком Кэти, если она согласится только ублажать его, и не будет претендовать на что-то большее.
Честное слово, ожидание исполнения желаний было неизмеримо приятнее, чем само исполнение!
Чуть позже, притянув меня, ещё поскуливающую, к себе, Ginger гладил мои волосы и убеждал в обратном, доказывая, что так кошмарно бывает только в первый раз, а дальше будет только лучше - из чего я заключила, что он намерен всё это в скором времени повторить, и тихо вздрогнула.
Разом, и как мне казалось, навсегда охладев к этому виду спорта, я в отличие от него, была уверена, что дальше будет только хуже, но спорить не стала. После всех этих упражнений мне здорово хотелось спать, и неизменно предпочитая его грудь любой, самой удобной подушке, я устроилась на ней поуютней и практически сразу отрубилась, успев сонно подумать, что, в конце концов, наверно оно того стоило, раз мы с Ginger помирились и теперь вроде как снова любим друг друга.

Проснулась я почему-то посреди ночи и долго потом не могла уснуть. Лежала и размышляла, уставясь в темноту. Мне теперь о многом надо было подумать: о том, как не забеременеть, и что теперь делать с Кэти, и о том, как сказать о случившемся дяде и тёте, и в перспективе – родителям. Мой рыжеволосый соблазнитель спокойно спал, сбросив с себя одеяло – насытившийся и пока безучастный к нашим общим заботам.
Перебирая в уме рожденные нежностью слова, которыми он меня, плачущую, утешал всего каких-то пару часов назад, я вдруг поняла, что все мои сомнения развеялись: так нежить и баюкать, словно испуганного ребёнка, может только человек, по настоящему влюблённый.
И как это он только отважился на меня? Ведь, как ни крути, это вызов общественному мнению… Интересно, а он не боится, что через десять лет я могу его, постаревшего, бросить? Надо не забыть ему сказать, что я никогда, никогда этого не сделаю! А его дети? Про них я не подумала. Я ведь даже младше его младшей дочери! Как они к этому отнесутся? Вдруг не поймут, и под предлогом, что он подает плохой пример для подражания (а на самом деле, из вредности), лишат его удовольствия нянчить будущих внуков?
Я еле удержалась, чтобы не разбудить его – до того сильно мне хотелось немедленно расставить все точки над «i».
Но злодейка судьба заранее знала ответы на все вопросы и уже готовилась к тому, чтобы разбить моё хрупкое счастье.