pponina
глава двадцать шестая

В следующие полторы недели я неплохо проводила время – грех жаловаться!
Благодаря щедрости Ginger и свободному, нелимитированному доступу к его кошельку, я полностью обновила свой летний гардероб. Весьма непритязательный в выборе одежды для себя (чаще всего он предпочитал демократичные джинсы и удобные рубашки), он всегда интересовался тем, что надето на мне, и вряд ли какой из моих нарядов избежал его критики.
На третий день нашего примирения (первые два мы не вылезали из постели), глядя на мои попытки сперва застегнуть супер-узкую мини-юбку, а потом как-то одёрнуть её вниз, чтобы она хоть что-то прикрыла, он обвинил меня в фатальном отсутствии чувства меры. И хотя я была с ним в корне не согласна, я не стала сопротивляться его решению одеть меня так, как он считает нужным. Во-первых, это его деньги, а во-вторых, чтобы доставить ему удовольствие, я нарядилась бы хоть в рогожку.
В результате, вечер я встретила на кожаном диванчике одного из магазинов на Бэй Флэт Роад – тех самых магазинов, которые любой здравомыслящий человек, умеющий распоряжаться деньгами, обходит за четверть мили. Велев мне ни во что не вмешиваться, Ginger сам выбирал там для меня одежду, руководствуясь советами окосевшей от счастья продавщицы, щебетавшей что-то про последние модные тенденции, и собственным безукоризненным вкусом.
Он-то мог вырядиться в мешок из-под картошки и все равно выглядел бы умопомрачительно.
Когда мы с ним выбирались в город, ему приходилось надевать темные очки в пол-лица и панаму, в которой он был похож на крота из мультика, но которая отлично скрывала его узнаваемые в любой толпе волосы. Но даже неопознанный, и в таком курьезном виде, он притягивал к себе заинтересованные женские взгляды. Что-то в нем было такое, что действовало на женщин как валерианка на кошку – совершенно ошеломляюще.
Гордо вышагивая рядом с ним, пряча расцветающую на губах улыбку, я с еле сдерживаемым ликованием оглядывалась по сторонам и думала о том, как сказочно мне повезло. Жаль, нельзя вслух заявить об этом. Представляю, что за реакция была бы у тех двух клуш постбальзаковского возраста, на которых мы как-то наткнулись у лотка с газетами. С благоговением, граничащим с экстазом, они рассматривали в журнале фотографию моего престарелого бой-френда (очень удачную, надо признать), и одна из них с придыханием сказала, что, мол, он не просто актер и секс-символ, а уже вроде как национальное достояние.
Радостно подпихнув Ginger локтем (он по привычке сделал вид, что к нему это не имеет ни малейшего отношения), я подумала: знали бы они, что вытворяет со мной это «национальное достояние» под покровом темноты – удавились бы от зависти!


Наверно мы действительно подходили друг другу - потому что за эти полторы недели поссорились всего два раза.
В первый раз в этом была виновата кобылка из его конюшни (как я и предчувствовала, Ginger уже некоторое время вынашивал идею научить меня ездить верхом, и теперь, воспользовавшись моментом, усиленно претворял эту идею в жизнь).
Это благородное животное – обычно кроткое и покладистое, терпеливо относящееся даже к самым тупым седокам – почему-то невзлюбило меня всей своей лошадиной душой. Когда я подходила к ней, она начинала нервно ржать, осаживала назад и взрывала передними копытами землю. Я, честно говоря, терпеть её не могла, и она отвечала мне тем же.
И вот однажды она меня укусила – я как раз слезала с неё, и тут, внезапно повернув голову, она прихватила меня своими зубами. Больше от неожиданности, чем от боли, я заорала и грубо обругала её. Подбежавший к нам Ginger сначала вступился за меня, хлестнув лошадь вожжами, а потом – за лошадь, высказав мне всё, что думает по поводу моего лексикона. Услышав от меня в ответ, что сквернословие – это ничего, потому что первый человек, воспользовавшийся бранным словом вместо палки и стал основателем цивилизации, он пообещал, что если ещё раз увидит у меня в руках книгу «старика Фрейда» (из которой я в последнее время черпала свою эрудицию), то выкинет её к чёртовой матери.
Я сразу ему поверила (потому что такая участь уже постигла «Полигенную теорию наследования» Хиддинса) и спрятала Фрейда подальше.
Несмотря на это происшествие, Ginger всё равно желал сделать из меня амазонку.
После того, как он последовали совету конюха и пересадили меня на жеребца – пусть и не с такой безупречной репутацией, но который ничего личного против меня не имел - дело пошло на лад.

Второй раз ссора разгорелась из-за прыщей. Неожиданно и как-то сами собой они исчезли с моего лица. Я была на седьмом небе от счастья. Хотя их было немного, но они отравляли мне жизнь.
Вредный Ginger объяснял этот феномен тем, что я просто чаще стала умываться.
- Я просто стала взрослой! – возразила я, и мы с ним отчаянно заспорили, можно ли считать то, что произошло между нами тем рубежом, за которым наступает взрослость, и, не придя к единому мнению, разругались. Но теперь Ginger не мог себе позволить долго на меня злиться – с переходом наших отношений на новый уровень в моих руках оказалась патентованная, опробованная многими поколениями женщин отмычка к его настроению: я в любой момент могла отлучить его от тела. И он это знал. Поэтому уже через десять минут он потребовал, чтобы я подошла и поцеловала его.
- И не подумаю, - надменно ответила я, уразумев, что мы с ним поменялись ролями: раньше я его домогалась, а теперь - он меня.
- Подойди, не будь злопамятной.
Ну, как ему откажешь?! Понятно, что одним поцелуем дело не обошлось.
Вошедшего во вкус, распробовавшего, что я есть такое, Ginger теперь было не остановить.
Мой нордически выдержанный возлюбленный, как и все представители славного клана рыжеволосых, в постели оказался горяч и необуздан. К концу второй недели я уже отдаленно напоминала жертву Освенцима, будучи измотана им окончательно и бесповоротно. Зато у него вид был просто цветущий, и он мощными волнами излучал свойственное лишь ему одному обаяние.
«Ладно, - великодушно думала я, разглядывая в зеркале свое осунувшееся лицо и темные круги под глазами, - лишь бы ему было хорошо».


Если кто-нибудь скажет вам, что сорокалетнему мужчине и едва вышедшей из подросткового возраста девочке не может быть интересно друг с другом - не верьте ему и закидайте вруна камнями. Нам с Ginger никогда не приходилось скучать – мы всегда находили, о чем поговорить и чем заняться.
Часто вечерами я забиралась к нему на колени и, скрупулезно пересчитав все его веснушки (которых почему-то прибавилось), пугала его рассказами о жизни в моей стране. За последние пять лет там случилось много интересного: перестройка, демократия, гласность, плюрализм мнений и… полугодовые задержки зарплат, очереди за сахаром, за мясом, за хлебом, за всем. «Маразм», - подвела я черту. Ginger никак не мог поверить, что всё действительно так плохо и грозился как-нибудь сам съездить посмотреть.

Бывало, что засвидетельствовав Ginger свою любовь одним из освоенных мною способов, я оставляла его, обессиленного, одного и пробиралась в библиотеку, где стройными рядами теснились корешки неизвестных мне книг. С восторгом и трепетом библиофила я прикидывала, какими из них буду утолять свой литературный голод.
Если учесть, что всю библиотеку в соответствии со своими вкусами и предпочтениями подбирал сам Ginger, то приходилось признать, что интересы у него были самые разносторонние. Среди прочих там нашлись книги по психологии, политологии, философии и праву – их я так ни разу и не открыла.... Поначалу глазам своим не поверила: нет, точно «ЦРУ против СССР», при чем, на русском языке. С ума сойти! А это что? Добравшись до полки с поэзией, я быстро проехалась по ней носом, невнимательно отнесясь к Шекспиру («зануда!»), Бодлеру («?») и Рэмбо («?!»). Но я нашла, что искала: Ginger оправдал мои ожидания и держал на полке томик Одена («Любовь моя, челом уснувшим тронь мою предать способную ладонь….»), который потряс меня и долго потом ещё приходил на память.
Отдохнувший и присоединившийся ко мне Ginger не разделял моей внезапно вспыхнувшей любви к старине Уистану – его завораживал четкий ритм и инфернальный, мистический слог Эдгара По («Адский дух иль тварь лесная, - произнес я, замирая…»). Но в одном наши литературные вкусы совпадали: греко-римские классики – это увлекательно во все времена! Раздобыв в этом книжном царстве античного Апулея, я тайком от Ginger ознакомилась с его неприличным творчеством, и теперь ложась со своим неутомимым возлюбленным в постель, каждый раз приветствовала его Малыша, обращаясь к нему: «Здравствуй, Энколпий!», а он, встрепенувшись от моего пожатия, приветливо кивал мне и хитро подмигивал одним глазком. Ginger это здорово забавляло.

глава двадцать седьмая

Всё испортил дядя.
Мучимый угрызениями совести и тётей, которая проела ему новую плешь требованиями простить меня и вернуть домой, он не выдержал и приехал за мной на неделю раньше обещанного. Глядя на мой изможденный вид, дядя почувствовал раскаяние. Он решил, что Ginger принял его робкие намеки на мое перевоспитание как руководство к действию. А поскольку он ко всему подходит с большой ответственностью – вот они теперь последствия!
Он в самых мрачных красках представил себе, что меня ждало у его окончившего университет друга с его зашкаливающим IQ. На моем лице четко читались ночи без сна («наверно, заставлял ее до утра зубрить французский – вот садист!») и изнуряющие физические упражнения («будь проклят тот день, когда мне пришло в голову, чтобы она бегала по утрам!»). Осуждающе качая головой, он сказал Ginger, что когда ссылал меня к нему он был очень зол, но теперь остыл и забирает меня домой, потому что вид у меня аховый; что фундаментальные знания конечно дело хорошее, но во всем надо знать меру, и это вовсе не значит, что бедного ребенка надо совсем лишать сна.
Ну, как ему было объяснить?! Я собралась с духом и, глупо улыбаясь, поведала дяде, что лишилась совсем другого.
Лучше бы я молчала! Кто тянул меня за язык?!
Услышав моё признание, дядя чуть не отправился к праотцам. Вернувшись с полпути, он сменил бордовый окрас на розовый и обвинил меня в, как бы это помягче выразиться, половом распутстве, начинающимся на букву «б», а Ginger - в совращении малолетних.
Проигнорировав оскорбительные инсинуации в свой адрес, я грудью ринулась на защиту любимого и с жаром принялась доказывать, что он тут ни при чем… ну, или почти ни при чем, и что это было только мое горячее желание и инициатива. Я уже открыла рот, чтобы напомнить дяде, что, в конце концов, они с тетей вроде как сами разрешили нам это – восемнадцать-то мне уже исполнилось, - и спросить, чего он, собственно, ожидал, отправляя меня к Ginger жить…. Но как раз в этот момент Ginger, которому видимо, надоело быть сторонним наблюдателем нашей перепалки, решительно прервал меня и, укротив строгим взглядом мой энтузиазм, спокойно сознался, что в случившемся виноват исключительно он один.
Напрасно старался – дядя ему не поверил. Он уже определил для себя главного виновного, вынес приговор и даже мысленно казнил меня.
В тот же день, не взирая на неожиданно яростные протесты Ginger, он забрал меня домой.
Я тогда ещё не знала, но это был последний раз, когда я видела мою рыжеголовую американскую любовь.

глава двадцать восьмая

Когда я только начинала свой рассказ, я думала, что слагаю гимн любви и красоте, но теперь я знаю, что это реквием.


Меня лишили моего иллюзорного счастья мгновенно и навсегда. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я не могу и не хочу простить дяде его поступок, который круто изменил мою жизнь и роковым образом повлиял на характер, превратив меня из, в общем-то, неплохой девчонки в отъявленную стерву. Но я постараюсь быть беспристрастной.


…Хотя дядя и орал на меня, называя «бесстыжей тёлкой», а Ginger обещал переделать «сику» на «пику», он был по-своему добрым и довольно мягкотелым человеком (куда ему тягаться со мной!), и вряд ли бы решился радикально воспрепятствовать нашей связи, заперев, например, меня в комнате и не позволяя видеться с моим немолодым возлюбленным. Но вспыльчивый, и подвластный сиюминутному настроению, он в тот же вечер позвонил сестре и просветил её относительно того, что он думает о моем воспитании, дав точные оценки моему характеру и поведению.
Дядя не поскупился на восклицательные знаки!
Так моя мама узнала, что она понятия не имеет, как растить детей, чтобы они потом в один прекрасный день не сели ей на шею, свесив ноги; и что наглая девица, непонятно за какие его прегрешения доставшаяся ему в племянницы, и до этого искусно маскировавшаяся под пай-девочку, на самом деле оказалась нравственно распущенной, чересчур продвинутой в вопросах секса особой и закрутила роман с главным серцеедом Голливуда, играючи обойдя в этом деле многих известных кинематографических красоток.

Россия от Америки далековато, а на расстоянии все воспринимается не так остро и однозначно. Зная излишнюю впечатлительность своего брата и склонность к преувеличению, и не желая заранее нервничать, мама потребовала к телефону его гораздо более здравомыслящую жену. К тому времени я уже прочно завербовала тетю в союзницы, перетянув на свою сторону. (Раньше мне казалось, что она не очень-то хорошо ко мне относится. Но я оказалась неправа. Её забота обо мне носила не слишком явный характер, но все же, кто бы что не говорил, это была забота). Стараясь не дать губительной для меня информации просочиться наружу, тетя что-то неуверенно блеяла в телефонную трубку и подолгу обдумывала ответы на задаваемые ей вопросы. Но моя, обычно очень сдержанная мама, вцепилась в нее как клещ и потихоньку вытащила из нее компромат на меня. Тетины туманные намеки, правильно истолкованные, совершенно однозначно подтверждали дядину версию, и мама пришла в ужас.
Чтобы не пребывать в нём в одиночестве, она тут же позвонила моему отцу. Энергичным воплем в телефонную трубку она потребовала оставить все дела и как можно скорее забрать заблудшую овцу-дочь из-под тлетворного влияния звездного распутника, окажись он хоть самим Робертом Редфордом (!) или Уорреном Битти.

Вдохновлённый маминым приказом «немедленно покинуть Америку – эту «клоаку разврата»», папа бросил на произвол судьбы вверенный его заботам ансамбль, танцующий «Калинку» в знойном Альбукерке, за ночь пересёк Нью-Мексико и Аризону, и на следующий день уже был у нас. Его пасмурный вид не сулил мне ничего хорошего. Тут же состоялся наш с ним разговор. Я боролась до последнего, отстаивая свое право любить. Мрачная перспектива никогда больше не увидеть Ginger (а именно это и предрекал мне мой грозный родитель) подстегивала меня, стимулируя мое красноречие. Никогда ещё не была я так убедительна.
Но все было напрасно: ни слезами, ни угрозами мне не удалось тронуть сентиментальные струны в душе отца и заставить их звучать нужным мне образом. Его гораздо более страшила вполне предсказуемая реакция моей мамы, способной извести его язвительными полунамеками на неспособность разобраться с ситуацией, если он не привезет меня назад, чем все мои слезы, вопли и проклятия вместе взятые.
Дядя уже сам был не рад своей инициативе. Получив от меня необходимые признания, мой отец обвинил его в халатности, проявленной по отношению к моему воспитанию – то есть, как раз в том, в чем он и боялся быть обвиненным, когда думал, что своим звонком снимет с себя всякую ответственность перед моими родителями.
Поставив дядю в известность о том, что до отъезда мы перебираемся в гостиницу, потому что он не хочет ни минуты оставаться с ним под одной крышей, и решительно отказавшись слушать его оправдательное лепетание, папа заодно выразил еретические сомнения по поводу содержимого дядиной черепной коробки. «Видимо, там напрочь отсутствую мозговые извилины, - сказал папа, – даже прямые». И предположил, что именно этот вакуум и подвиг дядю на принятие идиотского решения «пригласить кота в голубятню». На прощанье он окончательно уел маминого брата сообщением о том, что он ему теперь даже дырку от бублика не доверит – не то что дочь.


«У меня ещё есть день-два, пока он купит билеты на самолёт. Я что-нибудь придумаю», - успокаивала я себя, не зная, что предусмотрительный папа подсуетился, что счёт времени идёт не на дни, а на часы.
На самом деле у меня оставалось всего 10 часов. Достать два билета на ближайший рейс до Цюриха (чтобы там сделать пересадку и дождаться вылета в Москву) для сотрудника госконцерта не составило особого труда – чёрная икра и расписные матрёшки обладали в те годы в Америке поистине волшебной силой.
10 часов, чтобы что-то предпринять, и ни минуты из них я не потратила впустую: уговаривала, обещала, лгала… И ни секунды не сомневалась, что через десять часов буду лететь в сторону Женевского озера.
Всё происходило так стремительно…. Было ощущение, что меня несет бурным потоком – непоправимо и все дальше от Ginger. Напрасно я убеждала отца заехать к нему, чтобы сказать, что я уезжаю. Он был неумолим. Единственное, что мне было позволено, это позвонить Ginger из отеля.
Рыдая в трубку, проглатывая слова, я объясняла ему свой внезапный отъезд, и последний раз признавалась в любви под хмурым, неодобрительным взглядом стоящего тут же отца. Не дай мне бог ещё раз пережить такое! Захлебываясь слезами, я плотно прижимала трубку к уху и жадно вслушивалась в его взволнованный голос, обещавший немедленно приехать и поговорить с моим родителем («…скажи только название гостиницы!»).
Я не успела сказать ему название гостиницы – папа отобрал у меня трубку и повесил ее, посчитав, что мною было сказано уже достаточно. Заорав на него так отчаянно злобно, как он ещё ни разу от меня не слышал, я тут же перенабрала номер Ginger, но там уже было занято – видимо, он звонил моему дяде, чтобы выяснить, где мы. Когда же я все-таки дозвонилась до него, домработница ответила, что он только что куда-то умчался, сломя голову. Вешая трубку, я уже знала, куда. Не добившись внятного ответа от дяди по телефону, он решил, наверно, вытрясти из него информацию лично. Но напрасно разъяренный Ginger выпытывал у него, где мы остановились: я уверена, что накрученный и предупрежденный моим отцом, тот виновато отводил взгляд и малодушно убеждал, что не знает - и за это ему тоже нет от меня прощения.



…Не спрашивайте меня, почему Ginger впоследствии не приехал и не разыскал меня – с его деньгами, связями и настойчивостью это было вероятно можно сделать. С другой стороны, Ginger вовсе не был всемогущ. В то время отношения двух держав ещё оставались довольно напряжёнными: ему, «иконе американского кино», могли запросто не позволить ехать в страну, которая ещё так недавно и недвусмысленно грозила Америке ядерным оружием.
Я не знаю наверняка, но мне хочется верить, что он хотя бы попытался.

Если у кого-то по прочтении этих моих сбивчивых воспоминаний родится мысль, что Ginger просто натешился со мной, и поэтому уже не стал меня разыскивать - знаете, как говорят: поматросил и бросил, – пожалуйста, ради меня, не высказывайте её вслух и закопайте куда-нибудь поглубже. Для меня такое предположение – больнее не придумаешь.

…Надо же, а тетя оказалась права, когда говорила, что этот человек разобьет мое сердце – так и вышло. Ну что ж, я склеила его заново. Мне понадобилось для этого почти пять лет. В течение этого времени единственным, к чему я жадно прижималась губами, была моя подушка. Потом, потихоньку и с осторожностью я приоткрыла в своем сердце маленькую створку…. И постепенно, с неравными промежутками тонкой струйкой туда потекли преемники Ginger – его жалкие подобия, бледные копии, ничтожные эрзацы, которые дарили мне не само счастье, но хотя бы иллюзию его.

Прошло уже семнадцать лет…. Я редко вижусь с родителями, а когда вижусь, мы обязательно ссоримся – видимо, дает себя знать застарелый антагонизм.
Время от времени общаюсь по телефону с тетей, и никогда - с дядей.
Что-то всегда удерживало меня, уже когда я стала взрослой и самостоятельной, от того, чтобы поехать в Америку и снова встретиться с Ginger. Нельзя два раза войти в одну и ту же реку. Но я всегда помнила о нем, и, пусть на расстоянии, следила за его жизнью. В голове не укладывается, что у него уже внуки – его детки поднапряглись и он теперь нянчится аж с четырьмя.
Ему сейчас за шестьдесят, мне - просто прибавьте к восемнадцати семнадцать.
Мысль о том, что я не смогла с ним нормально попрощаться, долгие годы изводила и преследовала меня. Но сегодня, когда я уже почти закончила это свое повествование, я узнала в Интернете адрес его электронной почты и, набравшись смелости, поздравила с прошедшим днём рождения. Теперь жду ответа…